Если честно, домой хочется.

Удивительно, как за почти десять лет я из бездомного пса превратился в чистенького, домашнего мопса, вечно пускающего слюни на свою жену и таскающегося за дочкой с розовым рюкзачком в зубах.

Раньше поездки были в кайф, потому что хотелось бежать. Сейчас — мы все очень туго переживаем расставания и прощания в аэропортах. Жизнь удивительно интересная штука. А ещё, наверное, короткая. Хотелось бы прожить ее не по расписанию.

Телефон снова взрывается цветомузыкой.

— Да. — включаю видеосвязь.

— Папа, папочка… — зовет Настька, всхлипывая. — Ты будешь меня ругать…

— Да с чего бы?

— Будешь.

— Я тебя когда-нибудь ругал?

— Нет. А сейчас будешь…

У меня аллергия на ее слёзы. Клянусь.

Даже не могу объяснить это странное чувство: будто зуд начинается и одновременно с этим воздуха не хватает. Возможно, это что-то из прошлого. Фантомные ощущения из детства на несправедливость этого мира и понимание, что защиты ждать не от кого.

Для своей дочери я — надежный щит, о который будут ломать копья, поджигать и выбивать силой, но он ни за что не сдвинется ни на сантиметр.

— Я твой кубок разбила.

— Какой кубок ты разбила? — внутри все холодеет.

— Тот, что стеклянный. Я прибраться хотела, чтобы маме помочь. Встала на стул, а он упал. — рыдает ещё сильнее.

— Солнышко… И как же ты со стула потом телепортировалась? — ровным голосом спрашиваю.

Хотя сердце вот-вот из груди выскочит.

За время своего родительства — а это уже без малого шесть лет (Сашка забеременела на последнем курсе), давно понял: ситуативно дети чаще пугаются реакции родителя, а не того, что на самом деле случилось.

Но в голове миллион мыслей проплывает. Представляю, что весь пол в стекле и она может пораниться.

— А я на диван перепрыгнула. — отвечает Кудряшка.

— Умничка. Догадалась…

Дочь Учебника — че тут скажешь?

— А оттуда в коридор. К бабушке… — округляет глаза и прикрывает рот ладошкой с накрашенными нежно-розовым цветом ногтями. — Ой…. Пап…

— К какой ещё бабушке, Насть? — я подскакиваю к окну и сдвигаю штору.

Смотрю на ровный зеленый газон и площадку для гольфа, на которой зависает Болотов.

— Я все испортила. — дочь снова ревет.

— Ничего ты не испортила, малышка. Давай успокаивайся, завязывай с уборкой — ты ведь у меня не Золушка? Да?

— Нет. Я папина принцесса! — расцветает.

— Во! — лыблюсь. — И дай мне бабушку на пару слов.

— Я тебя люблю, папочка!

— А я тебя.

— Ты ведь привезешь ещё кубок?

— Такой — вряд ли… — теперь вздыхаю по награде, как лучшему форварду победного сезона в Лиге. Сезона, который стоил мне перелома и двух операций.

Гипнотизируя бесконечные дорожки на территории гостиничного комплекса, перекидываюсь парой слов с тёщей и слышу, как в дверь стучат.

Я… на хрен это что-то свыше…

Потому что свою жену я узнаю даже по тому, как касаются куска дерева ее костяшки пальцев.

Стягиваю футболку, бросаю ее на кровать и вальяжно распахиваю дверь пошире.

— Заго… — Сашка осматривает мою грудь, шорты и ноги и возмущенно на меня смотрит. — Загорский, а если бы это не я была, а какая-нибудь журналистка?

Закатываю в номер небольшой чемодан.

— Я бы дал ей интервью. — затягиваю жену в номер и закрываю дверь.

— Чего? — она усмехается.

— Рассказал бы, что у меня уже лет десять без кудрей не стоит, хоть ты тресни.

— Загорский! — Сашка довольно хохочет.

— Ты какого хрена здесь, Учебник?

— Я тоже по тебе скучала. — ворчит.

— Ты должна быть дома.

— Я должна быть там, где ты, дурачок. А с Настей Мамуля посидит. Клиника на Папуле осталась.

Ее нос утыкается в мою грудь, а я целую Сашкины волосы, мажу губами по виску и крепко обнимаю.

Моя Золотая девочка из Солнечногорска.

Там, кстати, мы часто бываем. Помогли родителям открыть второе отделение ветеринарной клиники. Теперь у них два «Дружка» и с этим прибавилась куча забот и у Саши, потому что она помогает им с бухгалтерией. Не скажу, что Иван Сергеевич мне как отец, но отношения у нас близкие. Мы друг друга уважаем.

Кстати, тот, о котором не люблю вспоминать, иногда звонит из тюрьмы, но толком я с ним ни разу не разговаривал. Документы на месторождение в Таджикистане, которые он оформил через ненадежных посредников, оказались поддельными. За это и отбывает долгий срок.

Я воспринимаю этот факт как огромный бумеранг.

За себя и за маму, которую ни в чем не виню и никому не дам этого сделать.

— А где Авдеев? — Саша отлипает от меня и заглядывает в номер.

— Колени пошел размять.

Хохочет.

— Аня, вообще-то, утренним рейсом вылетела. Вместе с Алиной Дамировной.

— Да в курсе я.

— А ещё, мне кажется, Анюта беременна!

— Блядь… Вот паскуда, Авдеев.

— Яр....

— Я предлагаю восстановить справедливость. — утаскиваю жену на кровать и раздеваю. Снимаю платье через голову, расстегиваю застежку шелкового лифа и скольжу пальцами по бедрам, зацепляя трусики, пока Сашка бесконечно переживает.

— Завтра у тебя финал чемпионата мира.

— Слава богу, не сегодня. — задергиваю шторы и включаю музыкальный канал, организовывая в унылом номере для спортсменов пространство для кайфового секса.

Хотя с моей девочкой мне везде кайфово. Чего уж там.

— Сам хоть разденься… — Сашка приподнимается на локтях.

— А… Точно. — избавляюсь от шорт с трусами и накрываю собой ее хрупкое тело.

Моя готовая эрекция удобно устраивается между нами, как на стол переговоров.

— Забеременей, а? Чисто по-братски. — начинаю покрывать поцелуями ее лицо.

— Яр…

И потом чуть тише добавляю:

— Хочу от тебя ребёнка. Ещё одного. Или сразу двоих.

— Чтоб Авдеевых догнать? — она хихикает, извиваясь подо мной.

— Нет. — нависаю сверху и долго смотрю в ее глаза. — Чтобы в моей жизни любимых людей стало ещё больше.

— Яр… — Саша перестает смеяться, а ее глаза предательски блестят. — Вот что ты за человек такой?

— Обычный.

— Умеешь ты уговаривать. И на брак тогда меня уломал, и фамилию потом поменять, и вообще на все…

— Ты…. согласна?

— Согласна.

— Слава богу, презервативов у меня все равно не было.

— Загорский! — она рычит, но уже в следующую минуту жарко стонет подо мной.

После быстрого, нетерпеливого секса мы долго лежим в полутьме.

— Волнуешься? — спрашивает она.

— Немного.

Моя жена — единственная, кому я могу признаться в собственной слабости. Для журналистов, болельщиков, тренеров и нашей дочери я никогда не боюсь, и у меня ничего не болит.

Моя жена — та, кто помогает мне бороться со всем.

Даже с собой.

За время нашего брака я поверил, что нормальный.

— Давай подумаем, что изменится, если ты проиграешь? — она приподнимается и смотрит на меня. — Ты вернешься домой. Наша дочь повиснет у тебя на шее. Ови обслюнявит штаны. Я заставлю тебя отвезти меня в офис, потому что мне нравится ехать куда-нибудь с тобой. Через неделю уедешь на следующий матч. Все.

Я молчу.

— Ничего не закончится, Яр. Если ты проиграешь, я и Настя будем также сильно любить тебя. Тебе не нужно для этого быть идеальным.

— Иди сюда… — обхватив ее лицо, коротко целую влажные губы, толкаясь между ними языком, и кладу голову обратно на свое плечо. — Я тоже вас люблю.

Прикрываю глаза, давлю улыбку в потолок и резко усаживаю Сашку на себя для второго оплодотворительного раунда.

— И хуй я проиграю!

Ни Германии, ни Авдееву…

Наутро в зоне нашей сборной достаточно напряженно. Мы разминаемся и разогреваем мышцы «на земле». С полчаса играем в волейбол всей командой, затем обязательная растяжка.

— Жаркова вся такая на нервах… — говорит Алтай, намеренно поддевая Даву.

— Ещё раз так ее назовешь, до финала точно не доживешь.

— Ревнивый какой. Ты посмотри…

Мы с Мишей переглядываемся и лыбимся.