— И тебе привет, дружище! — отвечаю.

— Нет, серьёзно. Ты как будто всю ночь вагоны разгружал. Валя-Валентина — зовет оборачиваясь.

— Чего тебе, Мишутка?

— А Загорский вообще ещё жив? Как считаешь?

— Пациент скорее мертв, — отвечают из-за раздачи.

Следом идет хохот кухонных работников, от которого у меня сводит нижнюю челюсть.

Смотрю на Авдея неприязненно.

Все же хорошо было. На хрена он приперся?

— Болотов попросил тебя поговорить со мной, и ты решил начать с таких бездарных комплиментов? — отодвигаю пустую тарелку.

— Как ты догадался?

— А то я его не знаю…

— Почему ты не сказал, что женился, Яр? — нависает над столом с явной претензией. — Я думал, друзьям о таком сообщают в первую очередь.

— Смотря каким друзьям…

— Сука, — он усмехается и откидывается на спинку стула.

Я ем творог, почти не чувствуя кисловатого молочного вкуса, и решаю, что правда надо бы поспать перед вечерней игрой.

Ночью заснуть было трындец как сложно. Первые час-два ворочался. Честно — ждал сообщение от Саши. Совершенно не представлял, какого именно ответа от нее ожидал, но в груди предательски свербело.

Потом — напала бессонница, показавшаяся бесконечностью.

— Мы вчера Сашу твою с Сафоновым на заправке встретили. Сафонов, который баскетболист.

— Так и знал, что хоккей ей никогда не нравился. — пожимаю плечами, но Миха держит серьёзный настрой.

— Не знаешь, что они там делали?

— Вероятно, заправлялись?

— Неправильный ответ. Они там беседовали в уголочке с кофе. Очень мило…

— Пока ничего противозаконного не вижу. — Опускаю взгляд на ладонь, сжимающую ложку до побелевших костяшек.

— Да, правда… я в этих бабских штуках ничего не понимаю, а вот Анюта разглядела, что жена твоя… Пиздец.

— Что? — спрашиваю чуть громче.

— Меня до сих выносит с того, что ты не сказал нам…

— Дыши ровнее. — приступаю к чистке вареного яйца.

— Короче, Аня сказала, что Саша выглядит измученной и несчастной. Очень из-за этого расстроилась.

— У твоей жены с беременностью дар ясновидения открылся? Не знал, что твой член такой чудодейственный.

— Перестань вести себя, как идиот!

— А ты перестань указывать, как мне себя вести. — бросаю яйцо на тарелку. Пожрал, твою мать. — Ты ни хрена не знаешь.

— Может, я чего-то и не знаю, но то, как ты себя ведешь сейчас, закрывшись здесь ото всех и убивая связки, наводит лишь на одну мысль — ты прячешься оттого, что сам натворил.

— Не смеши, — хватаю чай и обжигаю горло.

— Прячешься, Яр. Мы тебя таким никогда не видели. Но самое в этом интересное, что девчонка и правда в тебя влюбилась. Ты поступил с ней мерзко. Водил ее за нос…

— Не неси бред. Она быстро найдет утешение. Вот уже и Сафонов включился. Пусть его любит… Я ей не подхожу.

Может быть, даже… у них уже что-то было, и он ей зашел? Осознание этого со сменяющимися в голове жаркими картинками бьет по нервам сильнее, чем когда бы то ни было, но Авдеев говорит то, от чего тут же зудят кулаки.

— Ты становишься похожим на своего отца, Яр!

— Что?

— С чего ты вдруг решил, что можешь указывать девушке, кого ей любить и знаешь, кто ей подходит? Что за синдром Бога?

— Заебал… — поднимаюсь и задвигаю стул.

— Это подло! Валя, рассуди нас. — забивает на мой предостерегающий взгляд. — Нам как раз нужен взрослый человек.

— Вам не взрослый нужен, а ремень. Особенно ему. — смотрит волком из-за раздачи.

Получается, все слышала?

Слишком до хрена людей знают за меня многое. Я так не привык.

— Ай да идите вы! — махнув рукой, собираюсь уходить, но Авдеев останавливает. Перегораживает путь своей тростью.

— Ладно. Не вскипай. Где ты отмечаешь Новый год, Яр?

— Какой Новый год?

— Ясно. Останешься здесь. В общем, будет скучно — приходи к нам. — тянет руку.

— Спасибо.… - крепко ее жму.

Дружба — то немногое, что я себе позволяю. Потому что для меня это равносильно команде и хоккею. А значит жизни.

— Знай, что в этом мире есть люди, которые тебя любят, Загорский.

— Милый, прекрати. Я сейчас расплачусь. — ерничаю и хлопаю его по плечу.

Иду на выход, снова ощущая боль в коленях.

— Любят несмотря на то, какой ты говнюк!

В отблеске гирлянды выбираю платье и делаю это так тщательно, будто от него зависит не одна лишь ночь, а весь предстоящий год.

Мой выбор — темное, почти графитовое. Усыпанное мелкими, мерцающими блестками, с длинными рукавами и открытой спиной. Ультракороткое. Пока застегиваю молнию сбоку, ткань холодно скользит по животу.

Ежусь, будто от промозглого, колючего ветра.

Поворачиваюсь к зеркалу и любуюсь, как платье село по фигуре. Спина оголена, но совсем не вызывающе, а скорее распаляя интерес смотрящего. Блестки ловят мигающий свет, словно я обсыпана мелкими, впивающимися в меня осколками льда.

— Очень символично! — шепчу в отражение.

Улыбка выходит кривой.

— Ну что, Сашка…. - говорю я тихо-тихо, кладя ладони на тонкую талию. — С Новым годом! Пусть все плохое останется в старом. И все там останутся…

На электронных часах без пятнадцати десять. Владка уже ждет меня у себя, обзвонилась вся, а я… медлю. Жду чего-то, будто так непонятно, что это просто бесполезно и Загорский не приедет. Той легкости, с которой он отдал меня другому, можно позавидовать.

Да-да, я искренне завидую его равнодушию и пофигизму, потому что мне такой никогда не стать.

Я слишком эмпатичная и добрая. В этом моя беда.

Провожу ладонями по бедрам, поправляю подол и грустно вздыхаю.

Новогодний макияж получился отличным, а вот волосы сегодня не слушаются. Они упрямо ложатся мягкими волнами. Я в третий раз включаю утюжок. Жду, пока пластины нагреются, и начинаю вытягивать прядь за прядью.

Медленно и монотонно.

Без кудряшек я выгляжу взрослее, ухоженнее и… ещё более грустной. Горячий воздух делает мои волосы блестящими, а щеки пунцовыми от духоты.

Неожиданно телефон вибрирует на столе.

Я вздрагиваю, как дура. Обжигаю запястье и от резкой, пронизывающей руку боли скачу на одной ноге. Слёзы выкатываются из глаз по инерции и льются по щекам под редкие всхлипы, портя и макияж, и настроение куда-то ехать.

Девичье сердце такое доверчивое и наивное.

Умом я понимаю, что ничего не наладится и на экране телефона наверняка красуется другое имя.

— Да? — хрипло отвечаю, уже удостоверившись, что так и есть.

— Привет, — голос Артема теплый и улыбчивый. — Не отвлекаю?

— Нет. Я как раз собираюсь.

— К Владе?

— Угу. — с сожалением смотрю на покрасневшее запястье.

— Может, все-таки передумаешь и приедешь к нам? Здесь весело…

Я молчу.

В груди поднимается странное чувство усталости и безысходности. Артем добрый и понимающий. Простой, как и я. Если он зовет поужинать — это просто ужин. Два человека поели и разошлись. Если звонит узнать, как дела, то тоже без всякого умысла.

Он простой.

Но мне с недавних пор подавай сложности, вечные противоречия и невыносимый характер.

— Саш? — зовет Сафонов.

— Я здесь.

— После полуночи я могу съездить за тобой, чтобы твоя подруга не обиделась. Или ты можешь приехать ко мне. Просто... хочу тебя увидеть. — обезоруживающе правдиво признается.

— Я не знаю, Тем. Честно…

— Все. Не принимай решение сейчас. Созвонимся после боя курантов и порешаем.

— Так — отлично, — я тут же успокаиваюсь.

На меня не давят.

Не заставляют.

Не манипулируют с помощью поцелуев и рук.

Скукота, да?

Закатываю глаза от своих мыслей. Кажется, нормальные человеческие отношения теперь не для меня, потому что на душе абсолютный штиль.

— Ты, наверное, охренеть какая красивая сейчас!

Я опускаю глаза.

— Вроде обычная, — отвечаю, пожав плечами.

Сафонов ржет.