Загорский шумно дышит и мажет губами по виску.

— В душ идем, моя девочка? — спрашивает, окончательно избавляясь от джинсов и трусов и освобождая меня от шорт.

Я киваю и послушно бреду за ним. Останавливаюсь рядом и жду, пока настроит температуру воды. Вздрагиваю от обжигающих капель и привстаю на носочки, когда Яр снова меня целует…

А я тянусь к нему, словно растение к лампе, обвиваю крепкую шею и чувствую себя самой счастливой.

Поцелуи такие горячие, жадные и очень многообещающе.

Спиной врезаюсь в прохладный кафель, по которому вместе с водой стекает мой мозг, пальчики на ногах от удовольствия поджимаются.

От счастья….

Чуть позже мы уже одетые, идем на кухню.

— Пеперони или курица-грибы? — спрашиваю про пиццу, доставая тарелки.

— Обе! — многообещающе отвечает Яр и садится за стол.

Откинувшись на стену, расслабленно наблюдает, пока я ухаживаю за ним.

Расставляю приборы, достаю салфетки и наливаю в стаканы сок.

Волнуюсь страшно.

— Вот. Моя фирменная, домашняя пицца.

— Спасибо, жена! — Загорский отвечает, зависает над тарелкой, а затем с аппетитом приступает к еде.

— Пожалуйста, муж! — я счастливо ему отвечаю.

— Значит, по ресторанам вы не ходите? — разочарованно выдает Владка, складывая в рюкзак письменные принадлежности с парты.

— Нет. По ресторанам нам нельзя. — снимаю заколку.

На парах я обычно убираю волосы, чтобы не мешались.

Мое обручальное кольцо сверкает на пальце вот уже как две недели.

Две недели, как я счастлива.

— Чего это нельзя по ресторанам?

— Питание спортсмена должно быть сбалансированным. Я специально встречалась с диетологом команды, она расписала целое меню. Я стараюсь его придерживаться.

Договариваю и улыбаюсь.

Вообще-то, Ярик постоянно это самое меню нарушает, потому что моя пицца и пирожные нравятся ему гораздо больше, чем макароны из цельнозерновой муки и куриная грудка. Как уж только я с ней не ухищряюсь… И в белом вине со специями вымачивала, и соусы разные пробовала. Ну не нравится ему.

Пусть будет наш маленький секрет.

Он столько тренируется, что заслужил что-нибудь вкусненькое.

Мы выходим из аудитории и продвигаемся по заполненному студентами коридору. Спускаемся на первый этаж.

Владка продолжает:

— Я подписана на одну жену хоккеиста. Ее муж тоже в Лиге играет. Они из Москвы, и девушка постоянно ходит по самым дорогим местам — рестораны, спа-центры, бутики, а одевается исключительно в ЦУМе. Так что пусть твой Загорский не прибедняется и водит тебя везде. Что вы постоянно дома сидите?

— Дурочка ты, Влада! — я недовольно качаю головой и выискиваю в толпе высокую фигуру. — Да это же в удовольствие, как ты не понимаешь. Готовить ему, встречать с тренировок или забирать с игры, проводить вечера только вдвоем… Никакие рестораны и рядом не стояли…

— Стояли, конечно. Просто ты такая… нетребовательная, Сашуля.

— Наш дом — наш маленький мир. Тебе не понять… Ладно, до завтра!

Подбежав к Ярику, останавливаюсь сзади, приподнимаюсь и закрываю ладонями его глаза.

— Привет!

— Привет, — ловит мои пальцы и поворачивается. Осматривает мои джинсы и футболку. — Как учеба?

— Отлично! — поправляю ворот его водолазки. — Я сдала историю автоматом на пять. Ещё немного и перевод на бюджет у меня в кармане.

Игнорирую сотню взглядов. Быть его — значит ловить их со всех сторон, совершенно этого не желая. Любопытные, иногда завистливые, не всегда добрые. Мне все равно.

— Может, ну эти старания? Я буду оплачивать твое обучение сам.

— И слышать не хочу! — закатываю глаза.

— Вредина… — он морщится и вздыхает, а затем его лицо становится как никогда серьёзным. — Миха звонил. Аня рожает… Поедем к ним, поддержим? Как думаешь?

— Конечно, поедем. — чувствую, как в душе зарождается волнение.

Чтобы добраться до клиники, с которой у Авдеевых заключен контракт, приходится проехать мимо выставки Юлии Загорской.

Я с интересом разглядываю обновленный вход с колоннами и выбеленный фасад. Осторожно спрашиваю:

— Не хочешь как-нибудь сходить сюда? В смысле, вместе.

— Меня все равно не пустят. — отвечает Яр, коротко посмотрев на меня.

— Что значит «не пустят»?

— То и значит. Я там был только один раз — на открытии, потому что были журналисты. Когда пришел в следующий — сказали, что я в черном списке.

— Уверена, это какое-то недоразумение, Яр. — пожимаю плечами. — Борис Сергеевич никогда бы так не поступил…

— Сашка! — он останавливает, а его глаза опасно сверкают. — Давай не будем ругаться…

— Хорошо, — я вздыхаю и тут же об этом забываю, потому что мы подъезжаем.

Авдеев встречает нас по звонку и проводит в комнату ожидания. Ужасно нервный и дерганный, одетый в специальный хирургический костюм. Какой-то торжественный.

Я озираюсь по сторонам и прислушиваюсь к звукам. Никогда не была так близко к теме рождения детей. Все интересно и страшно одновременно.

— Только что выгнали, — жалуется. — Мы с самого утра в родах. Видимо, вот сейчас все случится, поэтому выставили меня за дверь.

— И правильно сделали, — отвечает Загорский, подбаривая друга. Подтягивает меня к себе и обнимает, будто неосознанно. — А не то малой увидит, какой у него психопат отец и развернется на полпути.

— Да пошел ты. — усмехается Миша и смотрит на дверь. — Спасибо, что приехали. Я что-то сам не свой… — растирает лицо.

— Все будет хорошо. — поддерживаю его, хотя сама волнуюсь не меньше.

Событие очень волнительное. Никогда ничего подобного не испытывала.

Проходит каких-то десять минут, и Авдеева вызывают по громкой связи в родовую, а ещё через час мы через стекло лицезреем счастливую семью. Анечка такая измученная, но очень красивая. Миша радостный, а на его руке лежит совсем крошечный малыш, посасывающий пальчик.

Невероятно…

Оглушенные таким важным и радостным событием, взявшись за руки, выходим из клиники. Молча садимся в машину и по вечерним, забитым транспортом улицам едем домой.

Там я сразу иду на кухню и, пока Яр выгуливает Ови, готовлю ужин на троих. Да-да. Собачью миску тоже наполняю полезной едой и ставлю рядом. Спасибо моим родителям, которые привили этот семейный ритуал. Что бы ни случилось, в конце дня мы всегда собирались за столом все вместе.

Теперь это маленькая, но наша первая традиция.

— Представляешь, человек родился… — говорю, перекладывая вилку на другую сторону.

— Так устроен мир. Люди размножаются. — с иронией отвечает Ярик и подтягивает тарелку к краю стола.

— Размножаются… Ужас, как неромантично, Загорский.

— Ночью ты так не считаешь.

Уголки его губ дергаются, но не улыбаются.

Мне хочется… расспросить его. Думает ли он о детях? Таких же кричащих мешочках, как есть теперь у Авдеевых?

От меня или… вообще.

Охх…

Щеки вспыхивают.

Пожалуй, не буду устраивать проблемы себе же. Вдруг ответ Ярослава мне не понравится?

Разговорчивым в обычной жизни он не стал, но иногда плотину прорывает, и мы много рассуждаем обо всем на свете. Эти моменты самые счастливые, но и таким — угрюмым и молчаливым — я мужа очень люблю.

Опустив подбородок на сложенные в замок ладони, наблюдаю, как Загорский ест свои овощи с мясом и запивает водой. С аппетитом, размерено работая приборами, очень аккуратно.

Широкие брови сводятся к переносице.

— Что? — замирает.

— Ничего. Просто смотрю на тебя.

— Ешь давай. — строго кивает в мою тарелку.

— Хорошо, — тоже приступаю к еде.

После ужина плавно перетекаем в спальню.

И… это всегда подобно наваждению.

Воздух становится тяжелее, дыхание чаще ещё до того, как он до меня дотрагивается и стягивает футболку с лифом, а я освобождаю его торс от водолазки.

Соприкасаемся кожей и обнимаемся в темноте. Мужские ладони хаотично гладят мою спину и рвутся под пояс джинсов, ещё сильнее прижимая к каменному телу.