Господи, да я же любовница! Грязный секрет, который ото всех прячут!

Замираю, оглушённая осознанием.

Секунда, вторая, третья… И меня накрывает спасительной истерикой:

- Я не буду твоей любовницей, Тамерлан. Не буду! - предпринимаю очередную попытку вырваться. Безуспешно. - Я слишком тебя люблю для того, чтобы делить! - признаюсь, судорожно всхлипывая. - Так люблю, что согласилась быть с тобой, не требуя ничего взамен… Но любовницей… Нет. Никогда! Ни за что!

- Маруся…

Плачу, не скрываясь, дёргаюсь в его стальных объятиях, отчаянно пытаюсь оттолкнуть.

- Тебе лучше уйти, Тамерлан.

- Нет.

- Я хочу, чтобы ты ушёл!

- Я. Сказал. Нет, - отрубает безапелляционно.

Спорить бессмысленно, да?

Снова всхлипываю. Прекращаю бестолково барахтаться, потому что понимаю, что только себя этим измучаю, и замираю иноком. Просто стою и молча лью слёзы ему в рубашку, стоящую как ремонт этой самой прихожей, до которого мы с мамой всё никак не можем добраться и накопить денег. Но Баграев не был бы Баграевым, если бы такой вариант развития событий его устраивал.

Вместо того, чтобы дать мне возможность как следует прореветься, не демонстрируя при этом красоты своего отёкшего лица с потёками косметики, он обхватывает его ладонями, заставляет посмотреть на себя и, чётко выговаривая слова, отрезает:

- Ты не любовница! Ты моя Ласточка. Моя. Без остатка, помнишь?

Горько смеюсь сквозь слёзы.

Уж кто-кто, а я-то прекрасно это помню. Не принадлежи я ему, действительно, без остатка, абсолютно добровольно, то стояла бы сейчас здесь? Было бы мне так больно и плохо? Очень сильно сомневаюсь…

- Повторяю, Маруся, никакой женитьбы нет и не будет, пока я сам не захочу.

Обсидиановые глаза, как обычно, затягивают в свои невероятные глубины.

Интересно, та, другая, тоже в них так пропадает? Она его, вообще, любит? На её месте я бы…

Нет. Нет. Нет. Не нужно об этом думать. Нельзя. Нет. Я с ума так сойду!

- Я говорю тебе правду.

Знаю. Никто не в силах заставить Тамерлана Зауровича Баграева сделать что-то против его воли. Вот только легче от этого мне не становится.

- Веришь?

Я киваю. Он смотрит на меня ещё несколько долгих секунд, удостоверяясь, что это, действительно, так, и снова целует. На этот раз щемяще-нежно, бережно, без единого намёка на то безумие десятиминутной давности. А оторвавшись, ставит точку в ссоре непререкаемым:

- И я хочу, чтобы ты впредь не позволяла другим мужчинам пожирать тебя глазами у всех на виду, открыто одеваясь, не общалась с ними, не танцевала и тем более не оставалась с ними наедине. Такое поведение для моей женщины недопустимо.

Молча выслушиваю, мечтая сейчас лишь о том, чтобы этот ужасный день и ещё более ужасная ночь закончились. Наверное, не будь я настолько опустошена, то попыталась бы поспорить, но сил нет даже стоять прямо, не то что отстаивать свои границы. Тамерлан и половина его семьи проехались сегодня по ним бульдозером, превратив в ничто.

- Я не шучу, Маруся. Ты моя. Была и будешь. Ты должна отвечать на МОИ звонки, говорить со МНОЙ, если тебя что-то беспокоит, при наличии проблемы идти с ней ко МНЕ и в целом смотреть только на МЕНЯ, - мужчина на контрасте со своими словами и по-прежнему жёстким взглядом ласково проводит большими пальцами по моим щекам, вытирая слёзы, бесшумный поток которых и не думает заканчиваться. - Скажи, что поняла, что я имею ввиду.

- Поняла, Тамерлан. Не беспокойся, - послушно хриплю с грустной улыбкой. - Прекрасно поняла. А теперь отпусти меня и иди домой.

- Нет.

- Тамерлан…

- Я не уйду, пока не удостоверюсь, что ты успокоилась и хорошо себя чувствуешь.

Проглатываю “со мной будет всё хорошо, если ты, наконец, уйдёшь” и просто машу на его упрямство рукой. Сейчас я в любом случае не смогу выйти победителем из нашего выяснения отношений. Пусть делает что хочет.

В отражении зеркала в ванной на меня смотрит заплаканная, измученная, сама на себя непохожая Маруся Ласточкина. Зрелище, откровенно говоря, так себе, даже при условии, что макияж, несмотря ни на что, оказался невероятно стойким и прошёл испытания этого долгого дня на ура в отличие от меня самой.

- Нужно будет оставить девочкам-стилисткам хвалебный комментарий, - хмыкаю сама себе и иду приводить себя хотя бы в подобие порядка.

Баграев же, следуя своему слову, остаётся и не уходит даже тогда, когда я, завернувшись в халат и с полотенцем на голове, возвращаюсь из ванной и падаю без сил в кровать. Лишь садится рядом и натягивает на меня одеяло чуть ли не до глаз.

- Всё, Тамерлан, иди, - бормочу, уткнувшись в подушку. - Видишь, я засыпаю на ходу.

- Вижу.

И всё равно остаётся. Так и сидит рядом, наполняя своим присутствием, запахом и энергетикой всю комнату. Вот же упрямец!

- Ты большой, - ворочаюсь, укладываясь удобнее и будто случайно задевая его ногой. - Мне места мало из-за тебя.

На самом деле места мне более чем достаточно, просто надеюсь, что хотя бы это заставит его поехать домой, но без толку. Старший брат подруги, бизнесмен с влиянием похлеще губернаторского, глава большого уважаемого клана, сам Баграев Тамерлан Заурович, не желая мешать моему сну и в то же время не желая уезжать, просто берёт и, не сказав ни слова, пересаживается с кровати на пол. А тот, к слову, не первой свежести, так как уборка по плану стояла лишь завтра.

Сердце сжимается…

Вот что он со мной делает?

- Тамерлан… - вздыхаю и неизвестно в какой по счёту раз прошу перед тем, как окончательно провалиться в сон: - Уходи.

Вместо этого чувствую как он берёт мою ладонь, выглядывающую из-под одеяла, в свою, прижимает к губам и… Я засыпаю, провалившись в темноту.

Просыпаюсь от грохота неизвестного происхождения и маминого недовольного шёпота. В комнате я одна, за окном уже светло. Посмотрев на часы в телефоне, вижу цифры “08:24” и, зевнув, потягиваюсь.

Поднявшись с кровати, натягиваю капюшон от халата на голову, ибо после ночи в полотенце волосы превратились в воронье гнездо, на которое в первую очередь я не хочу смотреть, и, вдобавок укутавшись в одеяло, семеню босиком в коридор, где мама, судя по всему, собирается на работу.

- Доброе утро, мамуль.

Голоса, как и ожидалось, после вчерашнего нет и я только вздыхаю. Вместо нормальных волос - гнездо, вместо голоса - карканье, вместо глаз - щёлки. Красавица!

- Доброе, Марусь. Разбудила те… - мамочка оборачивается и, оборвав себя на полуслове, обеспокоенно хмурится. - Что с тобой? Ты заболела?

- Я… Кхм… - прочищаю горло. - Нет. Просто… Легла поздно, наверное.

Она мне, естественно, не верит. Проверяет температуру, пощупав лоб, заставляет открыть рот, чтобы посмотреть горло, и даже слушает пульс, не прекращая при этом хмуриться.

- Мам, пациент скорее жив, чем мёртв, честно, - стараюсь её успокоить. - Наверное, в мои годы уже нельзя нарушать режим и гулять допоздна на праздниках.

- Не заговаривай мне зубы. Годы у неё… Выкладывай! Что случилось?

- Ничего не случилось. Всё хорошо, правда-правда!

- Настолько хорошо, что на тебя смотреть больно и сам Тамерлан Баграев встретился мне, когда я пришла домой, выходящим из твоей комнаты под утро?

От шока открывается рот и широко распахиваются глаза, приобретая свою прежнюю форму. Всю сонливость, которую я ощущала ещё секунду назад, как рукой снимает.

В смысле “встретился”? Как?! Он, что, у моей кровати всю ночь просидел?! Ещё и мама его увидела!

Это же… Это же кошмар! Что теперь будет?

- Что… Что он… - никак не могу сформулировать то, что хочу сказать. В мыслях и чувствах полный хаос. - Как… Я… Мы…

- Вот у меня была точно такая же реакция, дочь, - мама, бросив взгляд в зеркало, нервно поправляет ворот водолазки. - А вот Тамерлану Зауровичу, как всегда, самообладания не занимать, знаешь ли…

Гулко сглатываю, понимая, что мерить температуру, давление и проверять пульс нужно в эту секунду. Я сейчас от страха и потрясения просто свалюсь в обморок! Ни разу в жизни не падала, а сейчас возьму и свалюсь!