Даже тюремная одежда не лишила его странного ощущения аккуратности. Через двое суток после кризиса его привели в зал временной комиссии, где Вера присутствовала как свидетель. За прозрачным барьером стояли двое охранников, но Варн почти не смотрел на них. Он смотрел на Веру.

— Вы хорошо выглядите, — сказал он.

— Вы тоже. Удивительно, учитывая обстоятельства.

— Я не считаю обстоятельства неожиданными.

Председатель комиссии попросил его отвечать только на вопросы. Варн подчинился.

В течение часа он подтверждал факты без попытки смягчить формулировки: нелегальные генетические испытания, вмешательство в показатели совместимости, скрытые назначения, использование инфраструктурных полномочий для давления на Совет.

Когда комиссия дошла до нападения в диагностическом секторе в первый день её прибытия, Вера сама попросила слово.

— Марек Олсен. Сервисный техник. Его убили до моего теста, использовали его допуск, а потом из шахты выстрелили в зал. Это тоже ваша программа?

— Да, — Варн не отвёл глаз. — После третьей утечки я санкционировал резервный протокол физической очистки. Если нулевой индекс появлялся вне контролируемого объекта, локальный диагностический узел и копия результата должны были быть уничтожены до передачи данных наружу. Группа внутренней безопасности заранее получила доступ через скомпрометированный сертификат регента и использовала учётную запись Олсена.

— Вы приказали убить его?

— Его устранение входило в операцию получения доступа.

— А выстрел предназначался мне? — Вера всё же заставила себя задать вопрос.

— Диагностической панели за вами. Программный сброс был невозможен: старый нулевой контур сопротивлялся удалённому стиранию. Физический исполнитель получил координаты оборудования, а не человека.

— Снаряд прошёл над моим виском.

— Вы оказались между сервисной шахтой и целью.

Ответ прозвучал так же ровно, как все остальные признания. Вера наконец получила точный ответ на вопрос, который преследовал её с первого дня, и он оказался хуже прямого приказа об убийстве.

— Значит, вы не решили в ту секунду, что мне нельзя жить. Вы заранее построили правило, в котором моя жизнь была менее важна, чем секрет.

— Да, — ответил Варн после паузы.

Рейнар, находившийся у стены вместе с представителями следствия, добавил, что подписи двух исполнителей уже установлены, а цепочка приказов подтверждена архивами объекта. После этого первый выстрел перестал быть загадкой. Он стал доказательством.

Когда речь дошла до шести женщин, Вера почувствовала, как пальцы сами сильнее сжимают стилус.

— Вы знали, что испытания опасны? — спросила она.

— После второй участницы — да.

— И продолжили.

— Да.

— Почему?

Варн задержал взгляд на неё спокойно.

— Потому что к тому моменту прогноз по четырём колониальным ветвям показывал необратимую репродуктивную деградацию в пределах трёх поколений.

— Значит, шесть женщин стали для вас допустимой ценой.

— Нет. Цена никогда не бывает допустимой. Она бывает той, которую всё равно приходится платить.

Вера отложила стилус.

— Это очень удобное различие для человека, который выбирает, кто именно заплатит.

На лице Варна впервые появилось нечто похожее на усталость.

— Через десять лет вы вспомните этот разговор.

— Почему через десять?

— Потому что свобода производит ошибки быстрее, чем институты учатся их исправлять. Первые кризисы появятся раньше, но через десять лет их станет достаточно, чтобы общество перестало романтизировать выбор.

— И тогда?

— Тогда люди сами попросят вернуть ограничения.

Вера подумала о матери Кайрена, о женщинах, которым система назначала мужчин, о шести погибших кандидатках и о том, как легко слово «ограничение» превращалось в право распоряжаться телом другого человека.

— Возможно, — сказала она.

Варн явно не ожидал такого ответа.

— Возможно?

— Свободные люди совершают ужасные ошибки. Это не новость. Но если когда-нибудь общество решит вернуть часть ограничений, оно должно сделать это открыто, понимая цену и сохраняя право отказаться. Не потому, что один человек спрятал управление внутри транспортной сети, чтобы никто не мог спорить.

— Вы думаете, разница фундаментальна.

— Думаю, это единственная разница, которая имеет значение.

Варн несколько секунд смотрел на неё. Потом кивнул.

— Тогда надеюсь, вы проживёте достаточно долго, чтобы проверить.

Охрана увела его. Вера не почувствовала победы. И это оказалось правильным.

Победа была не в том, что Варн оказался за барьером.

Победа была в том, что теперь ни он, ни Кайрен, ни Совет, ни даже сама Вера не могли одним приказом выбрать судьбу миллионов людей.

До разговора с матерью Вера добралась только поздно вечером. Земная служба безопасности восстановила защищённый канал через независимый ретранслятор и прислала короткое подтверждение: адресат находится под охраной, физической угрозы нет. После перехвата первого разговора мать не была похищена — она сама покинула квартиру по старому аварийному маршруту, о существовании которого Вера никогда не знала.

На экране появилась та же кухня, но уже не домашняя. Белая стена временного защищённого помещения, металлический стол, чашка с остывшим чаем. Мать выглядела старше, чем несколько дней назад.

— Привет, Верочка.

— Не называй меня так, если собираешься снова начать с просьбы вернуться на Землю.

— Не собираюсь, — сказала мать, опуская взгляд. — Это было хорошее начало и совершенно недостаточное.

— Тогда расскажи мне про это. Про «Санктум». Про ребёнка, чьей смертью ты закрыла мою жизнь в архиве. И про то, почему двадцать семь лет я не знала, что государство ищет людей вроде нас. — Вера положила медальон на стол перед камерой.

Мать долго молчала, но на этот раз не отключила связь.

— Я была частичным носителем, — сказала она наконец. — Тогда никто не называл нас нулевыми. Во время эвакуации врачи старой медицинской сети проверяли детей на адаптационные отклонения. Один из врачей увидел твой результат и понял, что центральный запрос придёт раньше, чем нас выпустят из пересыльного центра.

— И вы подделали мою смерть.

— Он предложил выход. В списке погибших была девочка примерно твоего возраста. Её архивный профиль почти полностью уничтожило при разгерметизации. Врач заменил уцелевший фрагмент копией твоего раннего образца, но оставил несколько несовпадающих маркеров, чтобы запись не выглядела искусственно идеальной. Поэтому сейчас ваши системы получают девяносто девять целых восемьдесят семь сотых, а не полное совпадение.

— Значит, погибшая девочка не была моей родственницей, — сказала Вера, когда старая цифра наконец встала на своё место.

— Нет. Я даже не знала её настоящего имени. В эвакуационном реестре её строка была повреждена, и врач восстановил её уже под твоим именем, связав с подменённым медицинским фрагментом. После этого мы больше не трогали запись, чтобы не оставлять новых следов.

— «Воспользовались».

— Знаю, как это звучит, — сказала мать, вздрогнув от её тона.

— Хорошо. Потому что та девочка была человеком, а не удобной строкой в базе.

— Я знаю.

Несколько секунд слышался только слабый шум канала.

— Медальон? — спросила Вера.

— Тот врач отдал его мне, — сказала мать, задержав взгляд на медальоне. — Он принадлежал медицинской сети хранителей, которая существовала задолго до современного «Санктума». Когда старую сеть расформировали, её архивы и несколько клиник переходили от фонда к фонду. «Санктум» унаследовал часть оборудования и эмблему. Я узнала название, когда увидела его много лет спустя, и старалась держаться от таких центров подальше.

— Но Аделин Восс обследовалась именно там.

— Я не знала об Аделин. И о других женщинах тоже. Я знала только, что кто-то продолжает искать редкие профили и что этот знак означает доступ к старым архивам.