Гришка у нас — технарь до мозга костей. Еще в четвертом классе парень сам собрал приемник на зависть всем пацанам в округе и получил почетную грамоту в радиокружке. А уж сколько канифоли «Мосол» переплавил и сколько деревянных столов дома пережег — сказать трудно!
— Ребзя! — искренне воскликнул я. — Как же я рад вас видеть!
Это была чистая правда. Ведь это в их мире мы в последний раз пересекались в мае, пока ребята по своим «Орленкам» да «Артекам» не разъехались. А в той, прошлой моей жизни я уж и не помню, когда виделся со старыми друзьями. Разбрелась наша старая компания с «Васьки». Развела нас жизнь, как шлюпки в море…
Гришку я видел, дай памяти, году этак в восьмом. Случайно с ним в метро пересеклись, на «Техноложке». Я тогда даже не сразу признал в полысевшем и пополневшем мужике в очках старого приятеля. Поболтали мы с «Мослом» пару минут, обменялись телефонами, договорились встретиться, да так и не встретились.
С «Костылем» мы тоже всего пару раз пересекались. Да и «Барина» я тысячу лет не видел. Развелся Лешка и укатил в столицу на ПМЖ. Так, списывались с ним изредка в соцсетях, поздравляли друг дружку с праздниками. Вот, собственно, и все. Канула в лету подростковая дружба.
А тут — вон он, Леха! Молодой, веселый и не унывающий. И с запасом анекдотов размером с цистерну. И двое других моих друзей рядом. Все в сборе!
— Ну ни фига себе тебя обрили! — воскликнул «Барин», сдвигая мне на лоб бескозырку. — Лысый, как картошка. Ну? Давай, «Молот», рассказывай! Мы все внимание!
— Что рассказывать-то, «Барин»? — поинтересовался я, возвращая головной убор на место. — Пока нечего. Я ж без году неделя в училище. Живем тут, на Пеньковой. А учимся в здании, которое у «Авроры». Ты, Леха, через месяцок меня спроси. Вот тогда точно будет что рассказать!
— Ой, да харэ отмазываться! Давай валяй, как вас тут на цепи водят! — усмехнулся приятель. — Слушай, у вас тут реально прям, как на зоне! Вы там, наверное, даже в гальюн строем ходите!
— С дуба рухнул, что ль, «Барин»? — поспешил я защитить уже успевшее стать родным училище. — Аль не проспался? Никто нас тут на цепи не водит. И в гальюн мы строем не ходим. Хорош заливать! Гоняют жестко, это да. Ну так я сам хотел, никто силком не тянул.
— И что, правда так просто в город выйти нельзя? — поправив очки, деловито поинтересовался Сема «Костыль».
— Правда нельзя! — подтвердил я. — Только в увольнении.
— А на каникулах?
— У нас нет каникул, Сема. Каникулы у вас, гражданских. У нас отпуск!
— А сколько учиться? — допытывался приятель.
— Два года, «Костыль»! Как и суворовцам…
— Капец! — искренне недоумевая, воскликнул «Барин». — Антоха, и нафига тебе это все? Два года плац полировать! Ты б лучше уж тогда восемнадцати лет дождался и в армию пошел!
— Раз пошел, значит, надо! — веско сказал я. — Отзынь! Ты ж сам знаешь, я не вчера решил!
— А тебе, «Молот», форма идет! — заметил третий приятель — Гришка. — Ты прямо будто повзрослел года на три. Рубашка прикольная. И воротник здоровский, с тремя полосками. Девки небось уже табунами за тобой ходят?
— Все в свое время, «Мосол»! — аккуратно съехал я с темы.
Личное — личным. Не привык я даже с лучшими друзьями девчонок обсуждать.
И поспешил поправить старого друга:
— Не рубашка только, «Мосол», а фланка. Не воротник, а гюйс. И полоски на нем не просто так. Вот ты, например, знаешь, в честь чего они?
— Откуда я знаю? — пожал плечами Гришка. — Это вон «Костыль» у нас — ходячая энциклопедия. Хоть прямо сейчас на «Что? Где? Когда?» отправляй. А я — парень простой, в «техане» учусь. Ну для красоты, наверное, придумали.
— И вовсе не для красоты, «Мосол»! — я важно поднял палец. — А очень даже символично. Три полоски на гюйсе сделаны в память о трех сражениях!
— Ни фига се… — протянул Гришка и потел кудрявый затылок перебинтованной ладонью. Опять, наверное, обжегся, когда детальки свои паял. — Ну ладно. Буду знать. Хотя так и не всосал, зачем это мне.
— Никита… — раздался откуда-то девичий голос. — А ты по мне скучал?
Я, краем уха продолжая слушать треп школьных друзей, повернулся.
Метрах в пяти от нас стояла парочка. Тот самый рослый нахимовец, который своими подмигиваниями девушке разозлил Костю Зубарева, и незнакомая девчушка лет шестнадцати. Маленькая, курносенькая, с рыжими косичками. Простая, но довольно симпатичная.
— Конечно, скучал! — беспечно ответил парень, жуя сорванную где-то травинку.
Соврал. Как пить дать, соврал. Уж я-то, опер, сразу это понял. Не скучал он ни секунды. Свистит, как дышит.
Девчонка смотрела на него, как на принца. Уж она-то точно скучала. К бабке не ходи. За версту видно: влюбилась по уши. Вон стоит, за рукавчик трогает. Надеется, что парень ее за руку возьмет. Но я сразу определил: Никите она — до фени.
Рослый, плечистый, подкачанный нахимовец явно привык к вниманию женщин. Смотрел на девушку, как на забавную вещицу, которая стоит дома на полочке, пылится, а по большому счету и нафиг не нужна.
— Тебе очень форма идет, Никита! — восхитилась рыженькая, нежно поглаживая парня по рукаву синей фланки.
Может, этот увалень все-таки раздуплится и возьмет наконец девчонку за руку?
Как бы не так.
— Она всем идет, — вальяжно ответил Никита, не вынимая рук из штанов.
— А почему ты мне не звонил? — спросила девчушка, глядя на нахимовца с нескрываемым восхищением.
— Я ж знал, что ты придешь, — равнодушно повел мощными плечами пацан. — Чего звонить?
Придурок, да и только! К нему девчонка фиг знает откуда на ночь глядя приперлась, чтоб только на любимого поглазеть. А он стоит, руки в брюки, ремень в руки… Обнял бы хоть!
И почему только девочки на таких западают? На тех, у кого гранитный камушек в груди.
— Никита, — девчонка наконец набралась смелости и сама взяла парня за запястье. — А ты в выходные в увольнение пойдешь?
— Наверное, — хмыкнул абсолютно равнодушный к ней парень. Но не отстранился. Просто молча смотрел, как девушка нежно держит его руку.
— А может, мы тогда в кино сходим? — обрадовалась малая.
— Не знаю, — дожевав травинку, наконец соизволил ответить шестнадцатилетний «Казанова». Высвободил руку и, пригладив и без того прилизанные волосы, добавил: — Может, и не отпустят еще…
— Ладно, — девчушка расстроилась, но вида не подавала. — Ты позвони мне, если отпустят! Я, наверное, пойду… Мама ждет!
— Я тоже пойду! — все так же равнодушно ответил Никита. — У меня вечерняя поверка скоро. Давай, пока!
Девчушка привстала на цыпочки и потянулась губами к его щеке. Привыкший к женскому вниманию нахимовец нехотя наклонился. Барышня нежно чмокнула возлюбленного. И, уходя, еще разок обернулась и с теплотой поглядела на его рослую фигуру.
А парень, совершенно не раздосадованный ее уходом, насвистывая, двинулся прочь.
Я снова повернулся к пацанам.
— Кстати… — будто невзначай спросил я. — А как там наши?
Я так и не привык, что учусь не в девятом классе, а двадцать третьем. По привычке называл старых одноклассников «нашими».
— Наши? — беспечно поковырял в ухе Гришка. — А че им сделается? Живут, не булькают. «Грин», то бишь Сенька Гришаев, волейболист наш, бриться начал. Пришел на линейку, а у самого вся морда в пластыре. У него ж руки не для бритвы, а для мяча предназначены. Вот и получил «люлей» от завуча. Тема Белькович, тихоня, тоже отличился. На алгебре на спор съел сразу три шоколадки. Весь сыпью покрылся, в медпункт топать пришлось. Жизнь кипит, короче.
— А девчонки?
— Ха! — бодро вклинился Лешка «Барин». — Девчонки! Бери выше, «Молот»! Это уж не девчонки! Это прямо дылды! Ленку Морозову помнишь? Из «Б» класса?
— Ну?
— Так вот! Была замухрышка замухрышкой, со скрипкой все семенила. А сегодня ее увидел, и чуть челюсть подбирать не пришлось! Ноги от ушей, фигурка, все дела… Подойти хотел, поздороваться, позвать ситро попить в автомате. Да куда там? К ней толпа десятиклассников выстроилась. А с уроков ее так и вовсе какой-то парень на мотоцикле забрал. Так-то!
