Команды садиться не было. Нахимовцы так и стояли навытяжку.

Пожалуй, «ничего» тут не прокатит. Осинская, как и другие наши преподы, не лыком шита. Не отстанет, пока во всем не разберется. Так и будет весь класс стоять до конца урока.

Придется на ходу придумывать объяснение.

— Просто нахимовец вчера на строевой подготовке ногу чуть-чуть потянул, — нацепив самое честное выражение лица, пояснил я. — Последствия налицо. Сводит иногда ногу. Вот и вскрикнул от боли. Да, Клячкин?

Женька метнул на меня взгляд, полный ненависти.

— Да, — неохотно промямлил он. — Потянул немножко… Иногда болит. Но уже почти прошло.

— В санчасти были? — тут же поинтересовалась учительница.

— Нет, — пробурчал Женька. — Само пройдет.

— Тогда садитесь! — скомандовала Осинская. И, повернувшись к Женьке, добавила: — А после урока все же покажитесь доктору, нахимовец Клячкин! Судороги в ногах — это дело серьезное!

— Ребята! — начала Елена Александровна, устроившись на уже абсолютно безопасном стуле. Клячкин, потирая «раненое» бедро, устроился на своем месте и оттуда исподлобья мрачно глядел на меня. — Я сегодня хотела с Вами разобрать новую тему. Да вот беда — очки поломались! И запасных нет. А без них ровным счетом ничего ни прочесть, ни написать на доске не смогу. Поэтому давайте вот что: сегодня мы с вами поговорим!

— У-у-у! — вслух радостно выдохнул класс.

«Поговорим» — это хорошо. Это даже здорово! Значит, как минимум «лебедя» никто не словит.

Пацаны дружно расслабились.

Тимка Ахутин с Матвеем Борисовым отлаженным движением вырвали из тетрадей по алгебре листочки в клеточку и привычно ринулись «расставлять корабли». Готовятся, суслики, к очередной партии в «Морской бой». Братья Черепановы украдкой дали «пять» другу другу. «Расслабься, мол, братан, все в ажуре».

Даже Влад Соколов впервые за пару дней расплылся в улыбке. Его вечно напряженная и тревожная физиономия примерного отличника сразу как-то разгладилась. Так, глядишь, еще немного — и совсем парень на человека станет похож. А Колян Трофимов так и вовсе прикорнуть приготовился, опершись на руку.

Зря они так, конечно. Осинская — дама строгая. У нее даже «поговорим» — всегда по делу. Так что мозгами поскрипеть все-таки придется. Явно не анекдоты про Чапаева с Брежневым травить будем.

— Тихо! — вновь подняла аристократическую длань Елена Александровна.

Гул моментально умолк.

— А поговорить я с вами хотела, — продолжила учительница, — вот о чем: почему вы, ребята, решили поступать в Нахимовское училище? Почему вы вдруг сделали такой выбор?

Пацаны переглянулись.

А Осинская продолжала:

— Я, конечно, человек гражданский. А все же понимаю, что жить тут непросто: наряды, режим, строевая подготовка… Увольнения — по расписанию. Вы ведь осознанно оставили за стенами казармы свое детство, родных, друзей, приятелей… Не просто же так вы надели форму? Что-то же вас вдохновило? Может быть, какая-то книга? Необязательно про нахимовцев.

— Соколов! — окликнул я прикрывшего глаза Влада. — Соколов!

— Чего тебе? — шепотом отозвался москвич.

— Хорош харю плющить! — велел я. — Ты оценку по лит-ре хочешь исправить?

— Ну?

— Баранки гну! Тогда не тормози! Твой выход! Быстрее задвинь что-нибудь умное! Я знаю, ты у нас «Энциклопедия», сможешь! А то вон Ахметов уже руку тянуть приготовился. А он у нас любитель на весь урок ответ растянуть.

Влад помедлил еще немного, будто раздумываю. А потом, опередив старшину, решительно поднял руку…

— Соколов! — подслеповато прищурившись, увидела его Осинская. — Соколов… Слушаю Вас!

— Я бы хотел рассказать, — начал Влад, — о романе Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан»…

— Ну вот, — шепнул я спустя пять минут, когда закончивший свой рассказ о юном Дике Сэнде нахимовец Соколов плюхнулся на место. — А ты боялся. Чуток поворочал языком — и «пятифан» у тебя в кармане. Бодрее будь, Владос! А то чуть что — сразу: «Я на вокзал, козлы вы все»…

— Я такого не говорил… — обиженно запротестовал нахимовец.

— Зато думал, — верно подметил я. — И не вздумай со мной спорить.

— Да хватит уже… Погоди-ка, «Молот»… — обернувшись на Женьку, шепнул вдруг Влад. И обернулся на Полозова: — Пока Димка выступает, ты мне вот что скажи: это че перед уроком было? Вы там с Клячкиным что-то опять не поделили?

— Ничего! — коротко ответил я. — Забудь. Так, легкое недоразумение.

Пацан, конечно, поступил подло. Но он уже получил свое. Кнопки в заду, надеюсь, еще пару дней будут напоминать Женьке о его подлом поступке. И рассказывать пацанам подробности его позора я не хотел. Вот когда он в начале года «Трофима» с конфетами подставил — другое дело было. Тогда мне кровь из носу нужно было защитить честного парня. Поэтому я и выставил Женьку идиотом перед всем классом в столовой.

А сейчас — пусть пока живет нахимовец…

— Как ничего? — нахмурился слышавший наш разговор Ленька Шаров. — А чего он тогда орал?

— Ты ж слышал, — шепнул я в ответ. — Ногу у него свело!

— Шаров! — раздался вдруг строгий оклик Елены Александровны. — Шаров!

Ленька послушно поднялся.

— Нахимовец Шаров! — поставив отметку Димке Полозову, сказала Осинская. — Теперь слушаем Вашу версию. Что Вас вдохновило поступать к нам, в Нахимовское училище?

— Книга «Счастливого плавания!» — не задумываясь, выпалил Ленька.

Среди ребят раздались смешки.

— Что, простите? — переспросила Осинская. — Какая книга?

— «Счастливого плавания»! — уверенно твердил Шаров. — Ну, там где про Сергея Столицына…

Смешки становились все громче.

— Тихо! — мигом одернула распоясавшихся нахимовцев Елена Александровна. И повернулась к Леньке: — Вы уверены?

— Ну… — уже гораздо менее уверенно пробасил Ленька. А потом, помявшись, простодушно признался: — Ну… Ладно, я фильм смотрел! К нам в деревню, в Дом Культуры как-то завозили…

Раздался громкий хохот.

Ленька смутился. Стоял, красный, как галстук пионера, и не знал, куда деться от стыда. Мне его даже жаль стало.

Облажался парень чуток, конечно. Нет такой книги. А вот фильм есть. И шикарный! Я и сам когда-то после его просмотра твердо решил: иду в Нахимовское!

А в целом: какая разница, книгу Ленька прочел или фильм посмотрел? Главное — результат.

Ну, приврал чуток парень. Вряд ли в деревенскую библиотеку под Вологдой полное собрание сочинений маринистов завезли. Хорошо хоть фильмы крутили. А пацаны хороши! Лишь бы поржать!

Елена Александровна, видимо, была того же мнения.

— Тихо! Тихо! — снова утихомирила она класс взмахом руки. И, милостиво улыбнувшись, сказала: — Нахимовец Шаров! С книгой Вы, конечно, погорячились. А вот фильм, который Вы назвали, и вправду отличный! Не зря он когда-то получил государственную премию. А какая игра актеров! Что ж, нахимовец, рассказывайте! Что Вам понравилось в фильме? Что вдохновило?

Ленька помялся, помялся, а потом, махнув рукой на хихикающих однокурсников, начал рассказ.

И выступил, кстати, наш деревенский паренек довольно неплохо! И про мужество Столицына рассказал, и про то, как Лавров нашел в себе силы признаться в том, что это он подал сигнал тревоги. Видать, не соврал парень. Правда смотрел кино, и с большим интересом.

— А еще я читал… — в завершение рассказа поспешил заметить уже малость отошедший от смущения Ленька, — что в массовке фильма настоящие нахимовцы снимались. Правда, Елена Александровна?

— Правда, нахимовец, правда… — улыбнулась строгая учительница. — И, несмотря на Вашу оплошность, ответ засчитываю. Да, да, засчитываю! Вам «пять», как и всем, кто уже выступил! Ну, кто следующий?

— Слышь, Полозов! — вечером того же дня, уже в спальном корпусе спросил вдруг Димку Сашка Зяблик. — А чего это тебя так на «Взморье» потянуло?

— Чего? — непонимающе уставился на парня детдомовец. Он по своему обыкновению говорил мало. Сидел себе спокойно и тихо-мирно пришивал пуговицу к фланке. — Какое еще «Взморье»? Я на море отродясь не был. Тебе, Зяблик, что, в наряде по камбузу сегодня кастрюля на башку упала?