— Устали? — повторил ошарашенный такой наглостью преподаватель. — Устали после наряда? Вы?

— Так точно! — вытянувшись в струнку, отрапортовал нахимовец. — Устал.

Подольский еще несколько секунд сканировал взглядом Соколова, точно пытался понять, не розыгрыш ли это.

— Погодите-ка, юноша, — вдруг произнес он совсем другим, отеческим тоном. В глазах его мелькнула догадка. — Вы случаем не заболели?

— Никак нет, товарищ преподаватель! Не заболел! Я здоров! Просто устал после наряда! — безразлично глядя сквозь препода на идеально вымытую доску, ответил Соколов. — Не было сил готовиться.

— Что ж… — совсем не грозно, а даже как-то растерянно ответил препод, — вынужден поставить вам двойку, нахимовец. Удивили вы меня… Право слово, удивили и очень расстроили. Не ожидал… А я, признаться, думал, что морские сражения — это Ваша любимая тема. Вы так здорово на прошлом уроке рассказали о годах учебы адмирала Павла Степановича Нахимова в Морском Кадетском Корпусе! Жаль, очень жаль… Садитесь, Соколов.

И, расстроенно цыкнув зубом, обвел взглядом класс:

— Может быть, тогда кто-нибудь другой желает выступить? Так сказать, экспромтом? Тема — свободная.

Тут же вверх взметнулась тощая рука во фланке.

— Зубарев! — обрадовался препод. — Константин Зубарев! Что ж, тогда послушаю Вас. Извинения за прошлый инцидент я принял. Оценку Вы благополучно исправили. Давайте, нахимовец, закрепляйте успех! Прошу к доске!

Костик поднялся и уверенно вышел вперед.

— Я хочу рассказать, — начал он, — о Гангутском сражении…

Подольский, уютно устроившийся на стуле, благодушно кивнул.

Нахимовец Зубарев, выпятив грудь, начал бодро чеканить свой рассказ.

Я с удовольствием наблюдал за приятными переменами в поведении приятеля. У него все было просто прекрасно. После примирения с Машей Костик вновь почувствовал себя в своей тарелке. Плохого настроения как не бывало. Даже вечно нахмуренный лоб нахимовца чуток разгладился. Да и вообще он оказался весьма неплохим парнем, хоть и со своими «тараканами».

А пацаны, посовещавшись, решили, что Костик, несмотря на случайный ляп с Цусимским сражением, все же хорошо сечет в истории. И снова стали звать его «Геродотом».

А вот кое-у-кого дела шли совсем не так хорошо.

Влад Соколов молча плюхнулся на место рядом со мной рядом с Коляном. За все время пребывания в училище он впервые получил «пару». Он, некогда лучший ученик московской школы!

Я даже малость забеспокоился. Если наш Соколов из-за «четверки» чуть подоконник в коридоре кулаком не выломал, то что ж ожидать от него теперь, когда он «лебедя» словил? Как бы не пришлось в Нахимовском капитальный ремонт делать.

Бывший отличник, как выяснилось, решил саботировать не только доклад по истории.

— Э! Пацаны! — встрепенулся я, оторвавшись на самоподготовке от учебника по физике. — А куда наш москвич делся? Вроде только что тут был.

— Какой? — хихикнул Колян, сосед Соколова по парте. — 412-й? Так мы его сюда по лестнице не закатим. Хотя, наверное, можно Вадика Хромченко попросить. Он тебе что угодно достанет. И через забор перекинет.

— Соколов где, говорю? — я не был настроен шутить. — Сейчас, «Трофим», не до твоих приколов!

— Вышел куда-то, — подал голос «Мачта», вытянувший длинные ноги под своей партой. — В гальюн, наверное. — И нахмурился: — Странный он какой-то сегодня… На зарядке с утра со старшиной Сергеевым закусился. Наряд вне очереди словил. На истории «отличился». На обеде есть не стал.

— Только сегодня? — хмыкнул Мишка Черепанов. — По-моему, уже несколько дней прошло… До сих пор помню, как Владос кулаком по подоконнику вмазал. Я тогда аж подпрыгнул! А такие выверты, кажись, даже не всякий портовый грузчик знает. М-да… Не ожидал я от нашего интеллигента.

— Вот с того дня у него крыша и поехала… — подал голос Шаров. — Даже с Коляном из-за какой-то ерунды вчера перед отбоем сцепился.

— Да хорош уже кости парню мыть! — прервал я парней. — Раскудахтались, точно бабки на лавке! Где он?

— Да фиг его знает, — равнодушно ответил Ромка. — Я ему не нянька. Может, в гальюн пошел, а может, в самоволку втихаря двинул.

В самоволку? Да вряд ли. Это не в стиле нашего москвича.

Я вскочил из-за парты.

— Э? — удивился Тимка Ахутин, мирно мастерящий бумажную «бомбочку». — «Молот»! Ты-то куда подорвался? Скоро строиться!

— Бляхой чистить провода! — бросил я и пулей метнулся в коридор.

— Соколов! — окликнул я удаляющуюся фигуру. — Стой!

Влад нехотя остановился.

— Чего тебе?

— Потрещать надо! — решительно сказал я, подходя ближе.

— Извини, спешу! — дернул плечом нахимовец.

— Не спеши, — деловито посоветовал ему я, — перегораживая дорогу. — А то, чего доброго, успеешь. Только не туда. — И хлопнул парня по плечу: — Пойдем, поболтаем… Не волнуйся, сегодня не «То-се» дежурит. Нормальный офицер, Коровин. Можно расслабиться.

— Хорошо, — покладисто вздохнул Соколов, отходя к подоконнику. И, поправив очки, нехотя молвил: — Слушаю тебя.

— Значит, так, — начал я. — Чай, кофе предлагать не буду. Сразу «потанцуем». Ты, Соколов, с чего вдруг доклад сачкануть решил?

Москвич, к счастью, не стал в этот раз крушить подоконники. Просто повернулся ко мне боком и скрестил руки на груди.

— Нахимовец Соколов! — решил я немного разрядить обстановку. — В эфире программа «Что? Где? Когда?» Вам задает вопрос нахимовец Молотов. В чем причина внезапной смены Вашего поведения?

— Ни в чем! — не оценил шутки московский бука.

— Хорошо, — я решил заехать с другой стороны. — Тогда спрошу прямо, без всяких-яких: ты к офицеру воспитателю намылился? Рапорт понес?

— Чего? — снова прикинулся шлангом Влад.

— Того! — я выдернул из пальцев москвича листок бумаги, развернул его и прочитал: — «Прошу отчислить меня по собственному желанию…» «Сокол», что это за истерика?

— Да никакая это не истерика! — вспыхнул парень. — Просто…

— Просто что?

— Да достало все! — чуть не крикнул Соколов. — Литература — четыре, физика — три…

— И что? — возразил я. — Теперь вешаться, что ли? «Четверка» — вполне себе нормальная оценка. Шаров вон, как четверку получит, пляшет.

— А то! — нахимовец наконец решил признаться в том, о чем я и сам давно догадался. — Я не Шаров! Я не в деревне вырос! Я в школе на золотую медаль шел! А за сочинения у меня с пятого класса всегда «пятаки» были!

— И что? — невозмутимо заметил я. — Ахметов тоже у себя в Казани на медаль шел. А недавно «четыре» за контрольную по алгебре получил. И еще дофига «четверок» схлопотал. Но он, в отличие от тебя, не психует. Сделал выводы и шуршит дальше. Подтягивает слабые места. И тебе советую. Нашел из-за чего париться!

— Это что ж получается? — горячился Влад. — Я что, как в Ленинград поступил, отупел резко?

— Не знаю… — пожал я плечами. — Но думаю, что вряд ли. Сам понимать должен, Владос: тут не школа. Тут военное училище. Программа в разы сложнее.

— В разы сложнее? — не унимался москвич. — Да ты знаешь, какая у нас в школе была программа?

— Не знаю! — равнодушно отозвался я.

— А я знаю! — воскликнул пацан. — У меня уроки раньше четырех часов дня не заканчивались. А потом еще факультативы всякие! Специальная программа. Лучшие преподаватели СССР! Я всегда был в первых рядах! А тут — нате! Мигом из отличников в хорошисты съехал.

— А по-моему, — спокойно заметил я, — Тут вообще не в программе дело.

— Да что ты! — саркастически усмехнулся Влад. — А в чем?

— А в том, — рубанул я, — что твой дурацкий синдром отличника тебе жить не дает, Владос! Вот, собственно, и все.

Соколов не нашелся, что ответить. Открыл было рот, да так и замер.

А я тем временем продолжал:

— Ты ж, Соколов, ради «пятерок» живешь. А за ними жизни-то и не видишь. У тебя если «пятак» не получен, то день прошел зря! Все время с Ахметовым меряешься, переживаешь, как бы он тебя не обскакал. Нафига? Да забей ты и живи спокойно! Ну какая тебе разница, «четыре» тебе сейчас или «пять» поставят? Оценки-то текущие! Два года впереди!