Змея тут ни причем. Просто нахимовцы так издавна сами себя называли. Еще с сороковых годов, когда в училище постигал азы морского дела отец нашего «Мачты» — нахимовец Карим Ахметов, один из первых «питонов». Все они — воспитанники. Для простоты — «воспитоны». А еще короче — «питоны». А училище — «Питония». Так и повелось.

Я зевнул, потянулся и повернулся на бок.

И с чего мне вдруг приснился 2008-й?

Дело этого придурка я хорошо помнил. Клячкин, поняв, что я не пойду ни какую попятную и не стану подтасовывать факты, подключил тяжелую артиллерию в виде знакомых «наверху».

Ух и попили из меня тогда моей майорской кровушки! Прессовали «сверху» знатно. Были и звонки, и вызовы на ковер, и повторные настойчивые просьбы «быть лояльнее»…

Но я не сдал назад ни на миллиметр. И мажор, и его подельники получили свое. А вот меня потом о-очень долго лишали премии… И майором я стал гораздо позже своих сослуживцев. Да так им и остался.

— Э! — я вдруг встрепенулся. — Алло! Ты тут чего забыл? Я к тебе обращаюсь!

Пойманный с поличным ночной гость вздохнул и неохотно повернулся.

Костик Зубарев собственной персоной.

А он-то что у забыл у моей тумбочки?

— Зубарев! — зевая и садясь на кровати, протянул я. — Чего ты приперся? Насколько я помню, живешь ты через три койки! Что, спросонья тумбочки перепутал?

Костик молча. Стоял, спрятав руки за спину.

— Повторяю вопрос! — вздохнул я. — Пока без физического контакта. Нахимовец Зубарев! Что ты забыл в моей тумбочке?

Опять игра в молчанку.

— Значит, так, Зубарев! — веско произнес я. — Или ты молча даешь мне то, что у тебя в руках, или я завтра после подъема всем говорю, что ты крыса! И вот тогда не обессудь. Считаю до трех, два пропускаю! Раз…

Ночной визитер нехотя вытянул руку вперед.

Через секунду в моей ладони оказался листочек, исписанный мелким бисерным почерком.

Я развернул его.

Да это ж та самая шпаргалка!

Листочек, который мне так вовремя подогнала девушка Костика Маша. Полезная и нужная вещица. Девушка Зубарева меня не обманула — там и впрямь английские времена были разжеваны «от» и «до». Даже такому тугодуму, как я, который язык Шекспира в последний раз практиковал больше тридцати лет назад, многое стало понятно.

А Костику-то она зачем? Он у нас вообще любитель истории. А инглиш ему — как собаке пятая. Парень зубрит, конечно, всякие там «be — was/were — been», но без особого удовольствия. Просто потому что надо. Без английского в училище никуда.

— Зубарев! — стараясь никого не разбудить, недоуменно прошептал я. — Ты с дуба рухнул? Нафига тебе инглиш на ночь глядя? Я уж было подумал, что ты в себе лошадь решил убить, и сигареты у меня в тумбочке ищешь…

Костик потупился. А потом взглянул на меня с нескрываемой враждебностью и зло прошипел:

— Что у тебя с ней?

— С кем?

— Ты знаешь, с кем? — Зубарев дернул тощими плечами, еще больше нахмурился и сжал кулаки. — С Машей. Откуда ты ее знаешь? И с чего вдруг вы с ней языками зацепились? Почему она тебе какие-то записки передает?

А! Дошло наконец! Ну, теперь понятно, с чего вдруг у Костика посередь ночи проснулась такая тяга к знаниям. Наш ревнивец в своем репертуаре.

— Стоп, стоп! — я предостерегающе поднял руку. — Хорош!

— Маша — она моя! — снова прошипел Зубарев, метая взглядом молнии из-под кустистых бровей. — Мы с ней уже год вместе!

— Все верно! — миролюбиво согласился я. — Маша — женский род. «Она моя». Молодец! Совет вам да любовь! Будет сын — назовите Антоном в мою честь. А теперь ложись-ка спать! Хорош лунатить! И «шпору» мою, — я, подавшись вперед, ловко выдернул из рук Зубарева листочек, — верни на базу. А еще раз увижу, что ты по моей тумбочке шаришь — я тебя вокруг нее узлом завяжу. Understand?

— Э, пацаны! — приподнялся на подушке проснувшийся старшина Ахметов. — Вы чего?

— Ничего, Марат! Все в порядке, — ответил я, снова укладываясь. Костик тем временем понуро протопал к себе в койку. — Просто тут некоторым на ночь глядя захотелось английский повторить… Спи!

— Слышь, Молотов! — одернул меня на следующее утро Марат.

Мы уже дружным строем притопали в учебный корпус.

— Слышу, пока не жалуюсь! — беззаботно отозвался я. — Иначе бы медкомиссию не прошел и в училище не поступил.

— Я серьезно! — нахмурился старшина Ахметов.

— Хорошо! — покладисто отозвался я. — Тогда я нахмурю брови! Ну? Так годится?

— Антон! — наседал старшина. — Что у вас с Зубаревым? Вы чего с ним цапаетесь? Я еще на завтраке заметил. Он на тебя зыркает, как ОБХСС на спекулянта.

— Цапаются кошки в цирке у Куклачева, — снова отшутился я. — А что с Зубаревым, я понятия не имею. Ты у него, Ахметов, сам спроси. Может, не с той ноги встал. Может, «гады» натерли. Или бляха на ремне жмет. Откуда я знаю?

Я прикалывался. На самом-то деле я, конечно, хорошо понимал, почему Костик, с которым у меня никогда не было никаких конфликтов, вдруг воспылал ко мне неприязнью.

Зубарев был самым настоящим, патологическим ревнивцем. Он ревновал свою Машу буквально ко всем: к соседу по парте, к прохожему, посмевшему ей улыбнуться, и, кажется, даже к фонарному столбу.

А уж ловеласа Никиту, воспитанника второго курса, он и вовсе готов был со свету сжить. Зуб даю: если б они с Угловым жили в одном кубрике, Костик бы точно ночью попытался придушить его подушкой. Только вот негоже «рыбану» на «старшаков» наезжать.

Вот и теперь у нашего Зубарева от ревности совсем крыша поехала. Бедная его Маша! Даже не представляю, каково гулять с таким Отелло. А ведь мы с ней всего-то парой слов перемолвились. Да вот шпаргалку она мне передала… Что ж теперь, в изменницы записывать бедную девчонку?

— Ладно, — отстал от меня старшина, поняв, что ровным счетом ничего не добьется. — Не хочешь рассказывать — не надо. Но мне проблемы в классе не нужны.

— Можно подумать, мне они нужны… — хмыкнул я.

И так забот полон рот. В пятьдесят лет вспоминать инглиш, тангенсы-котангесы и прочие премудрости — та еще задачка. А еще — строевая, наряды и куча всего прочего.

Но тут Ахметов резко подскочил, а следом за ним — и все остальные.

— Товарищ преподаватель! — хорошо поставленным командирским голосом отчеканил Марат. — Двадцать третий класс на урок истории собран…

— Хорошо, хорошо! — нетерпеливо отмахнулся вошедший — тяжелый, грузный историк Александр Матвеевич Подольский. — Сегодня без доклада. И так опоздал. Начнем!

Подольский плюхнул на стол объемистый кожаный портфель, уселся на стул и, обмахиваясь платком, начал:

— Начнем с опроса! Вам было задано подготовить к сегодняшнему уроку по одному интересному факту из истории русского флота, связанному с морской формой. Ну, что? Идти по алфавиту? Или есть желающие кинуться грудью на амбразуру?

Не успел он договорить, как вверх взметнулась рука в синей фланке.

— Зубарев! — улыбнулся Подольский. — Ну, чем Вы нас порадуете?

Костик вскочил.

— У меня, — пригладив волосы, начал парень, — исторический факт, связанный с гюйсом.

— Так, так… — роясь в портфеле, отозвался препод. — Я весь внимание!

— Три полоски на гюйсе, — уверенно начал Зубарев, — знаменуют собой три великих морских сражения.

— Точно так! — улыбнувшись, подтвердил Подольский. — И какие же это сражения?

— Чесменское, — загибая пальцы, начал перечислять Костик, — оно было в 1770 году. Тогда наш флот разгромил турков… Гангутское, 1714 года… Мы тогда шведам задали жару! И… и Цусимское!

— К-какое? — переспросил историк. Довольная улыбка мигом сползла с его полного лица. — Какое сражение, нахимовец?

— Цусимское! — с гордостью отчеканил Зубарев, чрезвычайно собой довольный. — Тогда…

— Нахимовец Зубарев! — нахмурившись, перебил его Подольский. — Вы ничего не путаете?

— Никак нет! — гнул свою линию любитель ночных шастаний по чужим тумбочкам.

— А мне кажется, Вы не выспались! — рявкнул препод громко стукнув пятерней по столу. — С ума сошли? В Цусимском сражении 1905 года, нахимовец Зубарев, наша эскадра была полностью разгромлена!