И снова помахала мне, крикнув:

— Обязательно придем к вам на танцы, товарищ нахимовец!

— Приходите! И подружек приводите! — крикнул я.

Еще раз улыбнулся красоткам на прощание. Добрался до станции метро, спустился по эскалатору и вскоре уже шагал по Васильевскому острову, вдыхая свежий, слегка пахнущий тиной воздух. И поймал вдруг себя на мысли, что совершенно не скучаю ни по своему старенькому смартфону, ни по Интернету, ни по прочим благам третьего тысячелетия… То, что сейчас — намного, намного лучше!

А вот и мой дом на Пятой линии! Бывший доходный дом купца Соловьева. Старый, четырехэтажный.

— Здравствуйте! — вежливо кивнул я бабулькам, обсуждающим на лавочке политику партии, рассаду и соседей.

И, не останавливаясь, прошел к подъезду.

— Глянь… Антошка пошел! Галки нашей! — воскликнула одна из них мне вслед.

И пихнула в бок товарку:

— Надо ж, бравый какой! Не узнать парня! И ладненький какой! А ты все: «Оболтус, оболтус!».

Ха! Бабушки-старушки в своем репертуаре. Не зря боится их порой даже участковый…

Я толкнул дверь подъезда и сразу вдохнул доносящийся откуда-то запах пекущегося пирога с капустой.

Все было как тогда… Деревянные почтовые ящики на стенах. Перила, на которых я вовсю катался, будучи мелким. Консервные банки-пепельницы на подоконниках. Надписи на стенах: «Коля + Света = любовь», «Кравцов из двадцать третьей квартиры — баран!»…

Вот они, «социальные сети» семидесятых.

Я поднялся по лестнице на самый верх и, поковырявшись ключами в замке, отпер дверь.

Летом 2012-го мы с бывшей женой разъехались, оставив попытки склеить давно разбившуюся о быт любовную лодку. Ольга с семнадцатилетним сыном Витькой осталась в нашей двушке на «Гражданке». Бывшая не особо горевала. Напротив, радовалась, что избавилась наконец от «вечно пропадающего на работе» мужа.

Витек отнесся с пониманием. Ему вообще было не до родительских ссор. Парень готовился через год штурмовать двери мединститута. Ну а я, устав от бесконечных ссор, скандалов и выяснений, что я и кому был должен, и чью молодость сгубил, вернулся в родительский дом и начал обустраивать свой нехитрый холостяцкий быт.

Комната мне в наследство досталась самая что ни на есть расписная — целых двадцать семь квадратов. Побольше, чем некоторые квартиры-студии в Мурино. Высоченные потолки, огромные деревянные рамы, лепнина — правда, кое-где облупившаяся — и даже камин в углу. Только нерабочий.

Руки у меня растут откуда надо. И физической работы я никогда не чурался. А посему я довольно быстро из жилья, которое квартиранты-студенты маленько изгваздали за несколько лет, соорудил вполне приличную комнатку. Там подмазал, тут подкрасил в свободное от службы время. Даже прихожую подлатал.

И собственноручно собрал книжные шкафы в комнате, где расставил любимые с детства книги писателей-маринистов: и «Одиссею капитана Блада» Саббатини, и «Водителей фрегатов» Чуковского, и «Жизнь адмирала Нахимова» — старенькую, потертую синюю книжку Зонина, изданную еще в пятидесятых. Ее я прочитал одной из первых. А еще — «Мальчишки в бескозырках» Иванова.

И много-много других.

А теперь даже не верилось, что в последний раз я был тут всего несколько дней назад.

2013-й год остался далеко, далеко… впереди. Вместе с майором Молотовым. А я, Антоха, нахимовец в увольнении, стоял в прихожей большой советской коммуналки на восемь семей.

Все было, как тогда, в 1978-м, когда я, отчисленный, вместе с вещмешком понуро приплелся домой с вокзала.

Длинный, как туннель, коридор. На стенах — тазы, авоськи, сумки… Вдоль стен в рядок выстроились старые велосипеды. Этот, трехколесный, совсем маленький, принадлежит моему мелкому соседу Степке, живущему в комнате у самой кухни. Второй, побольше, «Школьник» — пятикласснику Вовке.

А вот и старая детская коляска. Притулилась в уголке, чтоб никому не мешать. Я уж и запамятовал, чья она сейчас. За этим девайсом у нас вообще очередь стояла. Сначала крохотную Маринку из второго подъезда на ней катали, потом она к Вовке перешла, а потом уж и к маленькому Степке…

Степке уж, дай памяти, года четыре стукнуло. В сад пошел. Стало быть, сейчас у коляски новый «хозяин», помельче. Обычное советское дело — многочисленный переход вещей из рук в руки.

В прихожей стояла обувная полочка, на которой были свалены десятка два чьих-то тапочек. А еще — обшарпанная тумбочка с тяжелым черным дисковым телефоном. Рядом — пухлая записная книжка. А на стене — приколотый булавкой пожелтевший листок с номерами аварийки, домоуправления и прочих нужных служб.

— Антошка! — окликнули вдруг меня, пока я, скинув свои начищенные «хромачи», аккуратно ставил их рядом с заполненной доверху обувной полкой.

Я обернулся.

В прихожую выплыла сухонькая, сморщенная старушка.

— Ты ли это, Антошка? — сурово поправив на переносице большие очки в роговой оправе, вопросила пожилая дама.

Голос у нее был поставлен отлично, будто у диктора на телевидении. А в этих очках она походила на большую суровую стрекозу.

— Я, Клавдия Матвеевна… — тепло улыбнувшись, ответил я. — Я, кто же еще?

Соседка моя. Бывшая школьная учительница. «Названная бабушка». Так я ее величал за глаза, когда вырос. Совсем маленьким я «Матвеевну» побаивался из-за ее строгости. Даже как-то дохлого мыша под дверь подкинул. А как подрос, полюбил.

Как же давно я не видел ее! Да и всех остальных тоже!

Всю свою жизнь Клавдия Матвеевна прожила в квартире на пятой линии. Кажется, еще в тридцатых сюда заехала. Строгая, но справедливая дама со временем стала у нас кем-то вроде старшей по квартире.

Должность, конечно, вымышленная. А вот власть у тети Клавы была вполне реальной. А все потому что она жила тут дольше всех. И теперешних тридцати — и сорокалетних дядь и теть она еще в ванной голышом купала. А то и по пятой точке могла надавать за непослушание. Разумеется, с согласия родителей, вечно пропадающих на работе.

Мне всегда казалось, что на этой худенькой, сморщенной женщине держится весь порядок в квартире. Именно благодаря ей вовремя подавались показания счетчиков, а сантехники из службы быта приходили трезвыми, всегда здоровались и делали свою работу идеально. Никто из квартирной малышни никогда не выбегал на улицу без шапки…

Так оно, в общем-то, и было.

— Неужто на побывку тебя отпустили? — все так же сурово вопросила «старшая по квартире». И пошутила: — Ну, раз в форме, значит, не вытурили!

— Так точно, Клавдия Матвеевна! — бодро отрапортовал я, вытянувшись в струнку. — Отпустили в увольнение!

Конечно, не вытурили. Уж теперь-то у меня мозгов побольше! И прежних ошибок я не допущу.

— Хорошо, что отпустили! — благосклонно кивнула дама. — Значит, заслужил!

И сдержанно добавила:

— Я там чайный гриб вам отщипнула. На столе стоит. И банки ваши там же, из-под варенья. Матери с бабушкой напомни, пусть показания счетчиков снимут. Мне до двадцать пятого числа подать надо.

— Хорошо, спасибо! — кивнул я и едва сдержал улыбку, не в силах справиться с очередным приступом ностальгии.

Вот она — еще одна советская коммунальная привычка. Испек пирожки — поделись с соседями. Вырос чайный гриб — не жмотись, раздербань на всех. Делаешь в большой тяжелой форме орешки со сгущенкой — само собой, пройдись по комнатам, отсыпь соседям от щедрот… А уж коли повезло отведать соседского варенья — банку обязательно помой и верни.

— Показания я, Клавдия Матвеевна, сам сниму, не переживайте! — добавил я, оглядывая себя в зеркало и одергивая форму. — Там к счетчикам лезть высоко! Маме с бабушкой неудобно, они роста маленького. А мне даже на лестницу залезать не надо! Не волнуйтесь. Все запишу, как надо!

— Хорошо! — снова сдержанно кивнула соседка и, горделиво держа осанку, удалилась в комнату. — Только не забудь!

Тут во входной двери заворочался ключ. А через секунду в проем просунулась вихрастая головенка.