Я сдёрнул его за ремень в щель на себя. Третья мина легла во двор, в дальний угол, и по доскам над нами простучало.

Отсиделись. Серия кончилась — немец кинул шесть штук и потерял интерес.

Я вытолкнул длинношинельного из щели первым и показал ему двор: свежая воронка в углу дымилась, мелкая, злая, со рваными краями.

— Видишь?

— Так точно…

— Прилетит ещё — падай в любую глубокую, хоть свежую. Только не на рыхлый край: стенка съедет. И после первого разрыва не вскакивай — двор уже накрывают серией. — Я отпустил его ремень. — А стоять столбом посреди двора можно. Один раз. Ты свой истратил.

До темноты я поставил всех шестерых углублять щель: ниша на каждого, с подбоем, чтоб сверху не достало. Рыли они как умели, то есть никак. Длинношинельный сунулся к Тюрину — у того за скаткой торчала малая лопата, ладная, отполированная до блеска.

— Товарищ красноармеец, дайте лопатку, моей неспособно…

Тюрин посмотрел на него сверху. Просто посмотрел. Длинношинельный отошёл и стал рыть своей.

К сумеркам он нарыл на полштыка — гладко, с ровным дном, хоть садись. Я собрался сказать. Не успел: Кабаков, проходивший мимо с котелками, заглянул в щель, поставил котелки на бруствер, спрыгнул вниз, отобрал у длинношинельного лопату и молча, зло, быстро углубил его нишу — по грудь, с подбоем, как по учебнику.

— Вот так, — сказал Кабаков, вылезая. — На полштыка не бывает. Проверено.

Он забрал котелки и ушёл. Длинношинельный посмотрел ему вслед, потом на нишу, потом на меня.

— Строгий.

— Нет, — сказал я. — Учёный.

Вечером Грачёв догнал меня на лестнице.

— Вить. Я сегодняшнее внёс. Про воронку у нас не было отдельным пунктом, только про землю вообще. — Он замялся. — И это. Посмотри, что ли. Раз уж вслух пошло.

Я сел с его бумагой к коптилке. Листов было четыре, исписанных с двух сторон, и я читал их, наверное, полчаса.

Там были петли, углы, восемь шагов и уши. Ерёминская оговорка про переложенные печи. Гавриловские трубы и слепые резервы. Старая воронка, свежая кладка, ковтунская пуля за полминуты до входа — «при наличии». Внизу последнего листа отдельно стояло: «В дверях не стоять никому и никогда». Единственный пункт без номера.

Половина была не моя. Может, больше половины.

— Годится? — спросил Грачёв.

— Годится. — Я отдал листы. — Перепиши начисто в двух. Один Карасёву.

— А подпись?

— Ты знаешь мой ответ.

— Знаю, — вздохнул Грачёв и понёс бумагу к своему сидору, где у него жил отдельный лист, про который мы оба молчали.

Обе копии он переписал за два вечера. Через несколько дней я спустился в подвал не в свой час и услышал из-за занавески голос — ровный, по слогам, с запинками на длинных словах: «Пункт седьмой. Выемка… не имеющая… сквозного профиля…»

За занавеской, у коптилки, сидели четверо новичков, и длинношинельный читал им лист вслух, водя пальцем. Очкастый связист поправлял его с ходу, не заглядывая, — этот, похоже, знал уже наизусть. Усатый слушал, прикрыв глаза, и кивал в такт, как под знакомую песню.

Меня они не заметили. Я постоял за занавеской и ушёл, не заходя.

За патронами пошли в ночь на двадцать шестое.

Патронов оставалось семнадцать — два в стволах, пятнадцать в ящике; за пять суток на «Баррикадах» ушло три. Синицын третий день напоминал мне про пакгаузы при каждой проверке ящика.

— Дед же сказал: заглядывай. Три ящика.

— Помню.

— Может, его там уже и нет, деда. А ящики есть.

— Синицын.

— Я к тому, что имущество без учёта пропадает, — сказал Синицын с достоинством.

Пошли вчетвером: я, Тюрин, Синицын и Дуров. Вышли в десятом часу, спустились нашим оврагом к воде и повернули на юг, под кручей.

Ночь была работная. Наверху, над обрывом, горел посёлок и то, что за посёлком; отсветы доставали до середины реки, по рыжей воде шла мелкая волна. У мостков грузились лодки, стоял мат вполголоса, скрипели уключины. Дальше, за мостками, берег пустел: старая тропа вдоль пароходства простреливалась теперь с севера, с той высотки за оврагом, которая в сентябре была наша.

Пулемёт оттуда работал по расписанию, которое Дуров вычислил за десять минут лёжки: очередь вдоль воды, отдых, очередь по мосткам, длинный отдых. В длинный мы и бегали — по одному, от пакгауза к пакгаузу, через горелое зерно, которое до сих пор пахло. Тюрин перебегал последним и один раз не успел: лёг за каменную коробку, и очередь прошла по камню выше его спины, выбив искры. Он полежал, дослушал её до конца и добежал.

Третий пакгауз, который с рампой, стоял как стоял. От общей тропы к торцу вела та же узкая — но теперь втоптанная, глубокая: ходили много.

У двери я встал к петлям и постучал.

Внутри стукнуло железо о дерево.

— Кого нелёгкая?

— Свои, отец. Обухов, с высоты. Расписку осенью писал.

Пауза. Засов пошёл не сразу.

— От косяка отойди, — сказала дверь. — Порядок один для всех.

Копылов стоял на пороге с берданкой и смотрел на нас поверх неё. Он усох ещё — шинель без хлястика висела, как на гвозде, — но берданка не дрожала.

— Четверо, — сосчитал он. — В прошлый раз тоже четверо было. А одного нет, который улыбался.

Я не сразу понял. Потом понял: Синицын стоял позади меня и не улыбался.

— Он тут, отец. Просто вырос.

Копылов опустил берданку и посторонился.

В каптёрке было как было: топчан, буржуйка, плакат про бдительность. Только амбарная книга разбухла вдвое, и на столе рядом с ней лежала вторая, начатая. Дед сел к столу, надел очки на верёвочке.

— Ну?

— Патроны, отец. Двенадцатый. Помнишь, говорил — три ящика?

— Помню, что говорил. — Он открыл книгу на закладке. — Два.

— Было три.

— Было три. — Копылов повёл пальцем по странице и развернул книгу ко мне. — Читай.

Круглым старательным почерком там стояло: «19 окт. Приходили трое, с оружием, без бумаги. Требовали боезапас. В выдаче отказано за отсутствием основания. Ящик № 2 взят самовольно, о чём составлен акт». И ниже, отдельной строкой: «Акт предъявить некому».

— Кто?

— А кто их знает. Наши. — Дед снял очки. — Молодые, злые, с того берега только. Я им про расписку, они мне про войну. Один меня подвинул. — Он сказал «подвинул» так, что стало ясно: это было главное событие, не ящик. — Ящик взяли, книгу — вон, смеялись над книгой.

Синицын за моей спиной шумно втянул воздух.

— Второй раз придут — стрельну, — буднично сообщил Копылов. — Через доску. Я предупреждал, у меня записано, что предупреждал.

— Отец. Отдай мне оба.

Дед посмотрел на меня поверх очков.

— Оба не дам. Один. Второй — комиссии.

— Комиссия не придёт, отец. А те, злые, придут.

— Придёт, — сказал Копылов с такой верой, что спорить стало неприлично. — Не такая, так другая. Кто-то же должен потом всё это принять.

Он сказал «потом» — и на секунду в каптёрке стало слышно, как наверху горит город.

Расписку писали по всей форме, его же карандашом, и дед пересчитал патроны дважды вслух: сорок восемь, две обёртки надорваны, о чём сделана отметка. Синицын следил за пересчётом, шевеля губами, и в конце сказал негромко:

— Всё сходится, — таким тоном, будто выдал деду награду.

Копылов покосился на него.

— Учёт, что ли, понимаешь?

— Веду, — сказал Синицын и достал из-за пазухи тетрадку. — «Учотъ».

Дед взял, полистал, посмотрел на твёрдый знак, потом на Синицына.

— Почерков два.

— Два, — сказал Синицын. И больше ничего не сказал, и дед не спросил.

Он отдал тетрадку, налил нам кипятку с какой-то травой и, пока мы грелись, рассказал новости своего берега: баржу разбило у Скудрина двора, мостки переносили дважды, а в центре, говорят, есть дом — стоит на площади, простреливается со всех сторон, и в нём наши сидят второй месяц, и немец его взять не может никак.

— Раньше говорили — генерал там, — вставил Синицын. — В подвале. Связь держит.

— Бери выше, — сказал Копылов. — Какой генерал. Там, сказывают, гарнизон особый, отборные все, и под домом ход прорыт до самой Волги, и по ходу им хлеб возят и патроны, а обратно раненых. Мельница рядом — так с мельницы их пулемёт всю площадь стрижёт. Месяц стоят. — Он подумал. — Врут, поди, про ход. А про месяц не врут.