Я где-то уже видел этот почерк.

Без четверти восемь во двор вышли трое. Впереди — плотный, в возрасте, с той особой хозяйской осанкой, с какой ходят люди, для которых предстоящее дело — не нужда, а ритуал. Фельдфебель: погоны в бинокль читались. За ним — двое рядовых с карабинами, скучные, как конвой при министре.

Фельдфебель вошёл в будку и закрыл за собой дверь. Основательно закрыл, по-хозяйски.

Дальше произошло то, что Дуров, надо полагать, и хотел мне показать. Двое конвойных постояли у будки секунд тридцать — и начали отступать. Не пошли, а именно отступили, пятясь, как от миномётного обстрела: сначала к поленнице, потом за поленницу, потом один перебрался аж к сараю, к самому дальнему углу двора, и там оба закурили, повернувшись к охраняемому объекту спиной.

— Ветер, — уронил Дуров и показал подбородком направление.

Ветер шёл от будки на поленницу. Всё стало на свои места.

Мы просидели на чердаке до конца процедуры. Заняла она двадцать пять минут — я засекал, — и по завершении фельдфебель вышел во двор с лицом полководца, выигравшего кампанию, что-то бросил конвою, и вся троица удалилась в дом. Конвойные держались с подветренной.

— Каждое утро? — спросил я.

— Четвёртый день, — сказал Дуров. — Без четверти восемь. Минута в минуту.

Орднунг, однако.

Внизу я собрал совет. Совет получился представительный: пока я спускался с чердака, Митька успел оповестить отделение, что «Дуров чего-то нашёл, а Витёк смотрел и ржал», и к подвалу подтянулись все свободные от постов.

— Значит, так, — сказал я. — За линией, во втором дворе, каждое утро без четверти восемь наблюдается противник. Фельдфебель при двух конвойных. Фельдфебель занимает оборудованную огневую позицию и удерживает её двадцать пять минут. Конвой отходит на безопасное удаление.

— Какое ещё удаление? — не понял Пашка-маленький.

— Подветренное, — сказал Дуров.

Секунды три стояла тишина. Потом до Митьки дошло первым.

— Это чего… — он давился. — Это они его… от сортира охраняют⁈ Издаля⁈

— Служба такая, — сказал я. — Не всем везёт.

И тут отделение прорвало.

Ржали все. Ржали так, как не ржали с кургана: Митька сполз по стенке, Кабаков ухал, держась за косяк, Пашка-маленький повизгивал, Синицын вытирал глаза рукавом, и даже Тюрин издал три отдельных звука, что для него приравнивалось истерике. Четыре дня молчания выходили из отделения этим ржачем, и я не останавливал, пока сами не выдохлись.

— Погодьте, — Кабаков отдышался первым. — Это выходит что? Это выходит, тот самый? Который у водокачки сортир оборудовал? С сердечком который?

— Сердечко на двери есть, — подтвердил я. — Доска свежая, пакля в щелях, петли новые. Строено с любовью и знанием дела. Почерк тот.

— Так их же часть на юге стояла!

— Стояла. Теперь тут стоит. К заводам, видать, всех подтянули — и мастеров жанра в том числе.

— Это судьба, — убеждённо заявил Кабаков. — Это, Витёк, не немец. Это судьба ходит за нами с сердечком на двери.

Сутки перед делом объект держали под непрерывным наблюдением, и на вахту эту образовалась очередь. Записались все. Пришлось составить график, и график этот Грачёв, не моргнув глазом, озаглавил «Журнал наблюдения за объектом №1».

Наблюдали серьёзно. Митька отстоял свои два часа с биноклем, не отрываясь, и по смене доложил — по всей форме, как учили, с той только разницей, что докладывал он события, которых военная наука пока не знала:

— В четырнадцать десять к объекту выдвигался ефрейтор. Один, без охранения. Постоял у двери. Внутрь не пошёл. Ушёл за сарай.

— Почему не пошёл?

— Не могу знать. Может, чином не вышел.

— Так и запиши, — сказал я, и Грачёв записал, и я потом видел эту строчку в журнале: «14.10. Ефрейтор пр-ка к объекту не допущен (предположительно)».

К вечеру журнал распух. Выяснилось, что будкой пользуется один фельдфебель — прочий состав ходил куда-то за дом, в места, наукой не охваченные. Выяснилось, что после фельдфебеля в будку заходит рядовой с ведром и веником — «денщик», уверенно определил Кабаков, — и наводит порядок. Выяснилось, наконец, что вечером фельдфебель к объекту не ходит, из чего Кабаков вывел целую теорию о правильном пищеварении как основе немецкой военной машины, и теорию эту отделение слушало, как лекцию в планетарии.

— Ты вот смеёшься, — говорил Кабаков Митьке, — а человек систему держит. По часам ест, по часам ходит. Такого голыми руками не возьмёшь.

— А какими?

— А такими, что система — она о двух концах, — туманно ответил Кабаков и оказался, как всегда, прав.

Я поднялся к Дурову на чердак ещё раз, уже с Грачёвым, и мы разобрали двор всерьёз.

Через него, вдоль забора, шёл единственный скрытый подход от немецкой линии к перекрёстку, который нам предстояло брать не сегодня-завтра, — и в доме при этом дворе сидел, судя по хозяйственной обжитости, взводный узел: провода тянулись туда с двух сторон. Фельдфебель был не смешным приложением к сортиру. Фельдфебель был хозяином узла, и убирать его перед рывком имело прямой тактический смысл.

— Юр. Начерти двор. Дом, сарай, поленницу, забор. И будку.

Грачёв кивнул и полез за бумагой. Через час он принёс лист, и лист этот я сохранил бы для истории, если бы история такое принимала: двор в масштабе, сектора, дистанции — и в углу, с полной серьёзностью, в двух проекциях, с размерами, была вычерчена будка. Дощатая, обшивка вертикальная, дверь на петлях справа.

— Обмеры приблизительные, — извинился Грачёв. — По аналогам. Будка типовая.

— Что?

— Ну… типовая, — Грачёв сам понял, что сказал, и уши у него поехали в красноту. — Их же тоже по одной синьке. Наверное.

— Записывай в наставление, — сказал я серьёзно. — Раздел «типовые сооружения».

Отделение, слышавшее это через дверь, легло второй раз за день.

Готовились как на полноценный поиск, потому что смешная цель убивает так же, как серьёзная, — это я вбил всем в первую же минуту, как отсмеялись. Наука главы была короткая, и я выдал её у грачёвского листа:

— Смотрите и запоминайте, потому что это про нас тоже. Этих троих убивает не наша меткость. Их убивает привычка. Одно время, одно место, один маршрут — четыре дня подряд. На войне пунктуальность — это способ самоубийства. Проверьте себя: кто из вас ходит на пост одной дорогой? Кто курит в одном месте? Вот с этим — к немцам в очередь.

Группу взял малую: себя, Дурова, Тюрина и Митьку. Полещук выдал патроны и на цифре завис:

— Тебе на фельдфебеля сколько, четыре?

— Два.

— А чего два-то?

— А куда он из будки денется?

Полещук записал и не удержался — вывел в тетрадке отдельной строкой назначение расхода. Что он там написал, он не показал, но лицо у него при этом было государственное.

Вышли затемно, за час. Ночь была правильная — с ветерком, который шуршал по дворам всем, что не прибито, и глушил шаг. Дуров вёл: он этот маршрут выходил глазами за четыре дня и вёл теперь ногами так, будто ходил тут всю жизнь — вдоль забора, через два проходных двора, мимо колодца с сорванным воротом, в сад при третьем доме, откуда до цели оставалось сорок шагов и хорошая яблоня с развилкой.

В саду пришлось переждать. По немецкой стороне прошёл ночной обход — двое, с фонарём, лениво, — и прошёл в восьми шагах от Митьки, который лежал под яблоней, накрывшись палой листвой, и не дышал так старательно, что я боялся, как бы он не помер от усердия. Фонарь мазнул по стволам, по забору, по листве — и уплыл дальше. Митька выдохнул со звуком спускаемой камеры.

Позиции заняли по грачёвскому листу: Дуров с винтовкой — сарай и дальний конвойный, Митька — поленница и ближний, Тюрин при мне, на случай неожиданностей, я — по будке. Дистанция для картечи была на пределе, поэтому подползли ещё: до будки от моего куста смородины выходило шагов двадцать пять. Смородина была обобрана дочиста — не нами, — и пахла из-под инея прелым листом и чуть-чуть, самую малость, прошлой жизнью.