— И уже жалею, — вздохнул Карасёв. — Ладно. Четыре человека, за ночь. Заодно, — он подтянул к себе бумагу, — вода как у вас?

— Наладили. Оврагом, парами, через десять-пятнадать минут.

— Знаю, что наладили. Соседи уже переняли. — Он черкнул что-то и не глядя добавил: — Всё у тебя перенимают, Обухов. Скоро я у тебя перенимать начну.

— Не рекомендую, товарищ лейтенант. У меня в деле директор магазина скоро записан будет.

— Иди уже, — отмахнулся Карасёв.

Пошли вчетвером: я, Синицын, Тюрин и Дуров. Синицын знал склады. Дуров видел то, мимо чего остальные проходили сапогами. Тюрин мог вынести ящик, раненого и меня, причём двух последних — не спрашивая согласия. Митька просился так, что было слышно на немецкой стороне, и остался именно поэтому.

Вышли в полночь, оврагом, вместе со второй парой водоносов, а у воды отделились и пошли вдоль берега на юг.

Наверху, на скате, стреляли друг в друга. У воды таскали ящики, катушки и раненых, ругались у мостков и качали воду… Вдоль воды тянулась натоптанная тропа, по ней ходили тени с ящиками, катушками и носилками, у мостков вполголоса ругались, где-то стучала помпа. Документов не спрашивали. Если человек ночью тащил груз вдоль берега, значит, свой. Немцы сюда не ходили — сюда долетали их снаряды.

— Тут вот чего главное, — вполголоса объяснил я своим на ходу. — Идём, как все: ровно, не таясь и не спеша. Кто крадётся, тот и есть чужой. На этом берегу прячется только тот, кому есть что прятать.

Синицын издал короткий звук, означавший высшую степень согласия. Он на этом принципе, судя по всему, построил всю довоенную карьеру.

Пакгаузы начались через километр — длинный ряд у самой воды. Половина сгорела до каменных коробок, половина стояла: без крыш, с выбитыми воротами, но стояла. Пахло горелым зерном. Слабее, чем на элеваторе, но желудок узнал эту сладкую гарь раньше меня.

— Третий, — шепнул Синицын, показывая. — Который с рампой. Там охранская каптёрка была, с торца. Они при ней и склад держали, чтоб под рукой.

Мы подошли к третьему, и тут Дуров тронул меня за рукав.

Он ничего не сказал. Он показал подбородком — вниз, на землю у рампы, потом на тёмный торец пакгауза.

У рампы от общей тропы отходила узкая. Следы на ней были свежие и заворачивали к торцу пакгауза.

— Живёт кто-то, — одними губами сказал Дуров.

Мы разошлись, как положено: Тюрин с Дуровым остались снаружи, по углам, мы с Синицыным пошли к торцу. Дверь в каптёрку не заперли — только притворили. Изнутри не доносилось ничего.

Я встал у петель, вне проёма, и постучал.

Внутри завозились. Потом стукнуло — характерно, железом о дерево, так стукает ствол, который берут с упора, — и сиплый голос спросил:

— Кого нелёгкая?

— Свои, отец. Красная армия.

— Все нынче красная армия, — сообщила дверь. — А ты отойди от косяка-то. Я, может, через доску стрельну.

Я отошёл. Через доску дед мог и не попасть, но проверять не хотелось.

Дверь открылась. На пороге стоял дед — маленький, сухой, в железнодорожной шинели без хлястика, и держал он нас на прицеле берданки. Берданка была старше него самого.

У нас в Тельме, услужливо подсказала чужая память, у деда Игната была такая же. Только кривая.

— Ну, — сказал дед, оглядев всех четверых. — И чего забыли?

— Сторож, отец?

— Сторожа сейчас спят или в земле, — ответил дед. — Я стрелок ВОХР Копылов. При объекте состою. А ты кто такой, что ночью по моему объекту шастаешь?

— Ефрейтор Обухов. С высоты, — я показал подбородком наверх, где темнел курган. — Отец, нам патроны нужны. Двенадцатый калибр. У вас на посту должен быть боезапас.

Дед опустил берданку не сразу и не до конца.

— Должон, — согласился он. — И есть. И чего?

— Угости патронами, — попросил я.

— Ишь ты, — сказал Копылов. — «Угости» ему. Имущество казённое, на подотчёте. Придёт комиссия — с кого спрос? С Копылова спрос.

— Отец, немцы раньше придут.

— Немцы постреляют и уйдут. А комиссия всё пересчитает и останется.

Я посмотрел на него внимательнее. Деду было за шестьдесят. Пароходство его сгорело, охрана его воевала или лежала в земле, объект его состоял из четырёх обгорелых стен, и через реку от его поста стояла шестая армия вермахта. Комиссия в его картине мира была реальнее немцев, и я вдруг понял, что, возможно, ровно поэтому он до сих пор жив и в своём уме: у человека был порядок, и человек его держал.

Ломать это было нельзя. Это следовало использовать.

— Правильно, отец, — сказал я. — Спрос должен быть. Поэтому сделаем по закону. Я тебе — расписку, по всей форме: наименование, количество, кому и на какие нужды. Ты её в свою ведомость подошьёшь. Придёт комиссия — предъявишь. Имущество не пропало, имущество передано действующей армии для обороны города, вот подпись, вот дата.

Дед задумался. В темноте было слышно, как в нём борются два ведомства.

— А печать? — спросил он наконец.

— Печать у лейтенанта. Хочешь — завтра пришлю бумагу с печатью, взамен моей.

— Пришлёшь ты, — усомнился Копылов, но уже иначе, уже торгуясь. — Ладно. Пиши расписку. Только чернилами!

Чернил не было ни у кого. Был грачёвский огрызок химического карандаша, который я теперь носил с собой, — и дед, послюнив его и попробовав на бумажке, признал:

— Считай, чернила.

В каптёрке было тесно, сухо и тихо. После улицы тишина даже мешала. Топчан, застеленный по-солдатски. Печка-буржуйка. На стене — выцветший плакат про бдительность. И на столе, под окошком, заложенным кирпичом, лежала амбарная книга — толстая, разбухшая, с закладкой из бечёвки.

Копылов открыл её, и я заглянул через плечо. Дед вёл учёт. Он вёл учёт всего: «12 сент. Прямое попадание в пакгауз № 5. Сгорело зерно ржаное, примерно 400 тн.» «14 сент. Пакгауз № 2, стена южная, обрушение.» «17 сент. Приходили двое, спрашивали лодку. Лодки не имеется, о чём сообщено.» Копылов записывал пожары, обрушения и налёты круглым старательным почерком, обязательно с датой и временем. Кому потом сдавать эту книгу, было непонятно, но Копылову было все равно.

Ящик стоял под топчаном. Зелёный, длинный, с верёвочными ручками — точно такой, как описывал Синицын, и Синицын смотрел на него с гордостью портретиста, чей портрет оказался похож.

Внутри, в промасленной бумаге, рядами лежали патроны. Латунные, казённого снаряжения, и на бумаге стояло главное слово: «картечь».

— Охранный припас, — пояснил Копылов, наблюдая за моим лицом. — Нам дробью не положено. Нам положено, чтоб с одного раза.

— Сколько отдашь?

— А сколько в расписку впишешь, столько и отдам, — щедро ответил дед.

Я вписал полста. Больше было не унести без потери хода, а жадничать с человеком, у которого порядок, — портить отношения, которые ещё пригодятся. Копылов пересчитал патроны дважды, вслух, сверил с распиской, расписался сам — «сдал: стрелок ВОХР Копылов» — и только после этого позволил Тюрину взять ящик.

На прощание он оглядел нас ещё раз и спросил — впервые за ночь не по-казённому:

— Наверху-то как? Удержитесь?

— Удержимся, отец.

— Ну-ну, — сказал Копылов. — Если что, заглядывай — у меня тут ещё три ящика.

И закрыл дверь. Изнутри стукнул засов, и стрелок ВОХР Копылов остался на посту — один, с берданкой, между сгоревшим зерном и шестой армией, при полном порядке в документах.

— Вот это дед, — с чувством сказал Синицын на обратном пути. — Вот у нас на пристани такой был бы — я б, может, человеком вырос.

— Ты и так вырос, — сказал я.

Синицын споткнулся и дальше шёл молча. Похвала попала в него, как картечь, — в упор и вся сразу.

Дуров ткнул меня костяшками в спину.

Я остановился. Он показал вниз.

Поперёк тропы лежал провод. Тонкий, чёрный, ещё не втоптанный в землю. Один конец уходил вверх по скату, второй — за поворот оврага. Пока я смотрел, провод шевельнулся и протащил по камню сухой лист.

Кто-то шёл к нам.

Я поднял ладонь. Тюрин медленно опустил ящик на землю. Дерево всё-таки стукнуло о камень.