— С полной душой под угрозой лишиться эклеров.
— Одно другому не мешает, — с достоинством сказал хамелеон.
— Ладно, — сказал я. — Допрос окончен.
— А эклеры?..
— Лимит прежний. Один в неделю, и не выпрашивай.
Я снял его со стола, и он с готовностью перетёк мне на плечо, устроился, обернул хвост вокруг рукава.
— Шеф, — попросил он уже оттуда, вполголоса. — А можно я сегодня не в боксе? Я в приёмной посплю, на стеллаже. Я в бокс пока… не очень хочу в бокс.
Просьба была понятной, из этого бокса его сегодня выносили спящим.
— Можно. Плед возьми.
Пуховик спал на своём посту у фальшстены, положив голову на лапы, и даже ухом не повёл, когда мы проходили мимо. Часовой отстоял смену и заслужил.
В приёмной нас ждали.
Саня и Ксюша стояли у стойки плечом к плечу, и на обоих лицах висел один и тот же немой вопрос, только Саня свой держал с трудом, а Ксюша умела ждать. Шипучка дремала на стойке, Феликс с жёрдочки надзирал за всеми сразу.
— Докладываю, — сказал я, и Паскаль на плече приосанился, сообразив, что доклад пойдёт в его пользу. — Крота у нас нет. Утечка старая. Схему стационара и фотографию бокса заказчик получил давно, из первых лап, когда наш зелёный сотрудник ещё служил другой стороне.
— Так это он… — начал Саня.
— Это он тогда. Сейчас он чист, проверено. Ниточка идёт через посредника по кличке Маклер, который обслуживал соседей напротив. Доказательств пока нет, подтверждение привезут люди Давида Марковича, они как раз заняты именно этим.
Саня переваривал услышанное, шевеля бровями, потом выдал итог всей аналитики:
— Ну, гниды. Я же говорил.
— Говорил, — согласился я. — А теперь берём инвентарь. Скоро открываться, а у нас тут поле битвы.
Зал к этому часу выглядел уже прилично, воду Саня собрал ещё при гостях, но мебель стояла сдвинутая, банкетка после чьего-то манёвра перегораживала проход, по линолеуму тянулись высыхающие разводы, у порога подсыхала кислотная проплешина с оплавленным краем, и весь зал остро пах войной, палёной химией пополам с дымом Феликса.
Работали молча, на автопилоте. Ксюша тёрла разводы, Саня прошёлся с тряпкой по стойке и подоконникам. Мебель по местам вернул я, банкетку мы заносили вдвоём. Феликс руководил с жёрдочки в жанре прораба на пенсии, у него нашлись замечания к углу её установки и отдельно к моральному облику бригады.
— Левее. Ещё левее. По нормативу проход должен составлять полтора метра, а у вас тут баррикада времён Парижской коммуны.
— Феликс, — Саня выжал тряпку. — А норматив по подзатыльникам у нас есть?
— На подзатыльники у меня лицензия, — отрезал комендант. — Боевая. Продлена сегодня ночью.
Крыть было нечем, лицензию он этой ночью действительно продлил, и бригада огрызалась вяло, без огонька, на четвёртом часу ночи не до дискуссий.
— А я, когда орала, — сказала вдруг Ксюша, не отрываясь от разводов, — я думала, всё. Что не поможет. А оно вон как помогло.
— Ор личного состава приравнивается к сигналу боевой тревоги, — сообщил наставительно Феликс. — Задним числом объявляю ваш ор уставным.
— Спасибо, Феликс, — серьёзно сказала Ксюша.
Шипучка сползла со стойки, подобралась к своей проплешине, обошла её, виновато прижимаясь к полу. У проплешины она задержалась, потрогала лапой оплавленный край и посмотрела на меня с самым покаянным из своих серых оттенков.
— Отставить, — сказал ей я. — Ты этой дырой двоих задержала. Заживёт.
Дыру мы накрыли ковриком из смотровой, до прораба Алишера, у которого после сдачи крыла появится ещё одна строка в смете. Коврик лёг косо и предательски горбился, но от входа смотрелся почти невинно.
За окнами понемногу серело. Питерский август рассветает рано, серый свет вползал в зал через витрину, мешался с жёлтым от ламп, и в этом смешанном свете зал выглядел почти прежним, если не смотреть на горб у порога. Ночь заканчивалась. По моему внутреннему счёту она продолжалась суток трое.
К шести утра инвентарь кончился, а вместе с ним кончились и люди.
Ксюша стояла, опираясь на стойку обеими руками, глаза её закрывались прямо посреди фразы. Саня держался бодрее, но бодрость была фанерная, он дважды протёр один и тот же участок подоконника и на третьем заходе пошёл туда же с той же тряпкой.
— Так, — сказал я. — Оба, слушай мою команду. По домам.
— Шеф, да мы нормально…
— У вас сегодня выходной. Смена же Смолиной и Любови Степановны. Марш отсыпаться.
— Шеф, а если этих… ну, если ещё кто придёт? — Саня расправил плечи, и его повело в сторону, аргумент против него работал нагляднее моих.
— Днём? В работающую клинику, при полной смене? Не придут. А если придут, у нас комендант с продлённой лицензией.
Еще какое-то время они упирались, для приличия, потом героизм иссяк так же дружно, как начался. Ксюша перед уходом успела навести на стойке дежурный порядок и выложить для Любови Степановны стопку карточек на сегодняшнюю запись, ровно, уголок к уголку, гиперответственность не отключалась у неё даже в предобморочном состоянии. Саня накинул свою куртку уже у самой двери и там обернулся:
— Шеф, а ты?
— А я подремлю в стационаре.
Врал я неубедительно, и Саня это видел, у меня в холодильнике стояли пробы, которые никто, кроме меня, в лабораторию не понесёт. Сил спорить у него уже не оставалось, он только махнул рукой, признавая поражение, кивнул и придержал дверь для Ксюши.
— Позвоните, если что, — сказала Ксюша с порога. — Хоть ночью.
— Идите уже.
Они пошли по светлеющей улице рядом, не касаясь друг друга, и через десяток шагов Ксюша всё-таки взяла его под руку, а Саня приосанился так, что стало видно даже со спины. Шипучка зевнула на стойке во всю розовую пасть и растеклась спать. Паскаль со своим пледом уже оборудовал позицию на стеллаже, подальше от боксов и поближе к людям, и оттуда доносилось усталое сопение.
За витриной набирало силу утро, по тротуару прошли первые собачники со своими сонными подопечными, проехала поливальная машина.
Я немного подремал и проснулся ближе к восьми.
Дважды умылся холодной водой. Разобрал бумаги на стойке и свёл в тетрадь ночные расходы. Потом поймал себя на том, что организм держал удар лучше прежнего, но и у него имелось дно, и оно уже прощупывалось. Все-таки сна было мало. Но дела не ждали. Нужно было работать.
Первым делом я сделал звонок, который следовало сделать неделю назад, в охранную фирму. С сегодняшней ночи объект встаёт на пульт, полный контур, выезд группы по тревоге, и плевать на то, что датчики придётся отключать при каждом ночном обходе. Эту ночь мы выиграли зверями и везением. Закладываться на везение дважды подряд я не собирался.
Менеджер на том конце заверил, что подключат сегодня же, и по бодрости его голоса я понял, что ночную кнопку у них в сводке уже обсудили.
К девяти я достал из холодильника пробы. Общая клиничная пачка, семь пробирок и два контейнера, среди них, ничем не выделяясь, две подписанные вчера вечером, кровь и соскоб. В графе «вид» у этих двух значилась крупная эфирная ящерица, и это была почти правда, просто очень скромная.
К открытию лаборатории я успел первым, в окошке приёмки меня встретил Петрович, сутулый, седой, в халате, застиранном до благородной голубизны.
— Покровский, — констатировал он, принимая пачку. — Рано вы. И смотрю, весело у вас там.
— С чего взяли?
— Девять проб до завтрака бывает у тех, у кого весело.
Пока я заполнял сопроводительные бланки, за спиной пристроилась девушка с точно такой же термосумкой, мы кивнули друг другу с пониманием людей одной профессии. Утро у лабораторий начинается одинаково по всему городу.
Он расписался в журнале, пробежал направления, на «эфирной ящерице» не задержался, за это я его уважал отдельно. Хороший лаборант читает только то, что написано.
— Срочность есть?
— Вот эти две, — я показал. — Как сможете.
