— Нет, — сказал я. — Доклад, потом еда. И эклера не будет, будет твой диетический корм.
— Корм, — повторил Паскаль с интонацией, которой люди произносят слово «приговор». Цвет его пошёл пятнами оскорблённого достоинства. — Я четыре часа сидел в железной трубе. Во мне была пыль. И мне предлагают корм.
— Тебе предлагают корм и славу.
— Слава не хрустит карамелью на зубах, — отрезал хамелеон.
— Саботаж разведдонесения! — Феликс на жёрдочке встопорщился. — В военное время это трибунал!
— Трибунал тоже не хрустит, — попытался возразить Паскаль.
— Мальчики, — Олеся шагнула к стойке с миротворческой миссией на лице, — а если я ему испеку что-нибудь диетическое? На стевии, на рисовой муке, я умею, у Марины полменю таких…
Паскаль повернул к ней один глаз, и глаз выразил всю скорбь рептильного народа.
— Уважаемая, — сказал он проникновенно. — Я к вам со всей душой. Не оскорбляйте профессию кондитера сахзамом.
— Понятно, — Олеся подняла ладони и отступила.
Хамелеон демонстративно развернулся на стойке хвостом к аудитории и подытожил:
— Тогда ничего не скажу. Пытайте.
Ксюша ахнула. Саня подался вперёд с явным намерением провести переговоры по-своему, и я успел поймать его за плечо, пока дипломатия не перешла в силовую фазу.
А дальше меня прорвало на голом нерве этого бесконечного дня.
— Да как ты не понимаешь, дурень⁈ Мне не жалко для тебя всех эклеров мира! Я готов пойти и скупить целую кондитерскую прямо сейчас! Но у тебя поджелудочная посажена, ты же умрёшь от этого сахара, понимаешь⁈ Умрёшь! А я тебя потом с того света вытаскивать буду, как того грифона.
В приёмной стало тихо.
Паскаль медленно развернулся обратно. Посмотрел на меня, на мои руки, которыми я вцепился в край стойки. Пожевал ртом, будто закусывал губу, которой у хамелеонов не предусмотрено. И начал сереть, от головы к хвосту, до виноватого пепельного оттенка, который я видел на нём один раз в жизни, над пустой коробкой из-под торта.
— Ладно, — сказал он тихо. — Слушайте.
Он сел, обвил лапы хвостом, и голос его сменился, стал рабочим инструментом. Разведка начала доклад.
— Решётка выходит в их малый переговорный зал, за кабинетом. Слышимость отличная, вентиляция у них новая. В шесть с четвертью туда пришли оба. Флаберович и Якубс. Одни, без халатиков, охрану оставили за дверью. Говорили минут сорок. Пересказываю близко к тексту, я запоминал.
— Сначала обстановку, — сказал я. — Коротко.
— Обстановка богатая, — Паскаль дёрнул хвостом. — Весь день подо мной ходили халатики и носили кофе. Якубс до вечера мельтешил по залу и грыз трубочку от смузи, изгрыз три штуки, я считал. Флаберович не показывался до шести. А в шесть с четвертью они пришли вдвоём, и началось интересное.
— Теперь их разговор, — сказал я.
— Первое. Они всё понимают про этот город, — Паскаль прикрыл глаза, восстанавливая картину у себя в голове, и дальше заговорил в лицах. Актёр в нём работал даже на службе, голоса он снимал с оригиналов пугающе точно.
— «С этим лекарем под боком мы тут долго не проживём, — задребезжал он якубсовским тенорком, дёрганым, с манерной оттяжечкой. — Он нас уже один раз закопал. Он и второй раз закопает, я его глаза на открытии видел, Лекс, он же смотрел на нас, как на анализы!»
Ксюша поёжилась. Похоже было действительно страшно.
— «Второго раза не будет, — сменил Паскаль регистр на холодный флаберовичевский баритон, и в приёмной будто сквознуло. — Закапывать станет некого, пока он опомнится. Работаем по графику, собираем кассу и сваливаем из этой жалкой страны, которая не даёт нам развернуться».
— Он так и сказал, «по графику»? — переспросил я.
— Дословно. У них всё по графику, шеф.
— Сроки, — сказал я. Внутри уже холодело, по старой памяти организм узнавал интонацию, с которой приходят плохие анализы.
— Три недели. Ровно. Флаберович назвал дату, у них уже куплены билеты и что-то оформлено через юристов, я понял не все, там слова были длинные. Но три недели прозвучали четыре раза. Это опорная цифра, шеф. Они под неё строят всё.
— Три недели на одну клинику кассы не соберёшь, — сказал я. — даже с их ценником.
— А вот теперь главное, — Паскаль открыл глаза и обвёл нас взглядом, и никакого актёрства в этом взгляде уже не было. — Клиника напротив, это флагман. Витрина. У них по стране пятнадцать филиалов. Всё бывшее «Здоровое Ядро», вся сеть, они её переформатировали. Прямо сейчас в пятнадцати городах перевешивают вывески на «Эволюционариум». Капсулы уже развезены. Персонал обучен по методичке. Три недели все пятнадцать точек будут гнать конвейер, крутить Ядра до упора всем желающим, по предоплате, с гарантией результата. Потом касса, самолёт, граница. А страна остаётся с поломанными зверями и красивыми буклетами.
Он замолчал. Молчали и мы.
Пятнадцать. Цифра стояла посреди приёмной. Саня шевелил губами, явно пытаясь вспомнить, в каких городах он видел вывеску «Здорового Ядра», когда мотался курьером. Олеся смотрела на меня. Ксюша уже считала, я видел по её остановившимся глазам, и очень хотел бы, чтобы она этого не делала.
Первым голос вернулся к коменданту. Феликс грохнул крыльями, как аплодисментами:
— Подлинное лицо капитала! Выжать все соки из животного пролетариата, разогнать Ядра до истощения и сбежать с награбленным! Требую внести в протокол!
Протокол вести было некому, но возражать никто не стал.
И в эту паузу из стационара пришлёпал Пухлежуй.
Он честно проспал всю разведсводку, но общий сбор и громкие голоса разбудили в нём главный инстинкт его жизни. В зубах он тащил свою пустую миску. Миску он обстоятельно поставил на пол возле Сани, сел рядом и обвёл собрание ясным, полным надежды взглядом.
«…все собрались… это ужин?.. я готов…»
— Не ужин, — сказал я.
Пухлежуй вздохнул, лёг мордой на миску и остался при своих. На всякий случай. Вдруг под шумок.
— Во, боец, — не выдержал Саня. — Страна в опасности, а он с миской.
— Устойчивая психика, — сказал я. — Нам всем есть чему поучиться.
Тишина вернулась.
— Что теперь делать? — спросил Саня. Растерянно, без всегдашнего своего напора.
Саня вдруг замер, и по его лицу прошло понимание, догонявшее его все время.
— Стоп. Мне же вчера… — он посмотрел на Пухлежуя, разлёгшегося при миске. — Мне же этому батону вчера третий уровень сулили. Полчаса пели, потенциал, перспективы… Это они и его бы? В капсулу? На конвейер?
— За девятьсот тысяч, — сказал я. — С гарантией результата.
Саня посмотрел на своего зверя долгим взглядом и молча положил ладонь ему на загривок. Пухлежуй немедленно лизнул его в запястье, у него на любое движение был готов один ответ.
Ксюша сидела очень прямо, глядя в столешницу, и я видел, как у неё шевелятся губы. Она считала. Она умножала в уме одну клинику на пятнадцать, пятнадцать на три недели, и с каждым разом этого умножения лицо её теряло цвет. Потом она закрыла лицо руками.
— Сколько же их… Сколько зверей они сломают… Это же по всей стране… это в каждом городе сейчас кто-то ведёт своего… своего Персика или своего Пухлежуя… и им там улыбаются…
Олеся молча обняла её за плечи. Ксюша беззвучно плакала, осознавая масштаб.
А я стоял перед собственным экзаменом, из тех, что сдают за минуту и без пересдач.
Одну клинику напротив я бы обыграл. Уже обыгрывал, весь мой план работал, Штерн копала, бумага у Комаровой жглась, жалоба Сани лежала под входящим номером, капкан их я вскрыл и обезвредил. Партию на тридцати метрах улицы я вёл и довёл бы, изящно, чужими руками, по всем правилам жанра.
Но пятнадцать городов за три недели не обыгрываются из приёмной в сорок квадратов.
Я перебрал свой арсенал, по-аптекарски. Штерн. Золотой калибр, только бьёт он на дальность одного города, её слово весит в Петербурге и тает за кольцевой.
Комарова. Районный инспектор, вся её власть кончается на границе района, а дальше сидят пятнадцать таких же Комаровых, и половина, будем честны, уже прикормлена.
