Ну, не целиком, конечно. Просто протянул руки, ухватил её за тонкие запястья и потянул на себя. Она выползла, как нашкодивший котёнок, вся в пыли, с паутиной в волосах и таким несчастным видом, что у меня внутри что-то перевернулось.

— Дура, — выдохнул я, усаживаясь на пол и притягивая её к себе. — Совсем дура, Карамэ.

— Сам дурак, — буркнула она в мою грудь, но не отстранилась. — Зачем орал как резаный?

— Потому что подумал... — я запнулся. — Подумал, что ты ушла.

— Ушла?

— Ну... — я откашлялся. — Мало ли. Решила, что проще сразу, чем ждать неделю.

Она замерла. Потом подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах плескалось что-то странное. Боль. Нежность. И бесконечная усталость.

— Не ушла, — тихо сказала она. — Ещё неделя есть. Успею.

— Не успеешь, — отрезал я. — Я прослежу.

— Аракалл...

— Молчи, моя дорогая. — Я прижал её голову обратно к своей груди. — Просто молчи. Дай мне минутку.

Минутку, чтобы поверить, что она здесь.

Минутку, чтобы успокоить сердце, которое до сих пор колотится как бешеное.

Минутку, чтобы понять, когда именно я перестал хотеть её убить и начал хотеть... совсем другого.

Она молчала.

И это было лучше всяких слов.Аракалл

Глава 5. Моя дорогая и гигиена (Аракалл)

— Аракалл.

— М?

— Отнеси меня в ванну.

Я приподнял бровь, всё ещё сидя на полу и прижимая её к себе. Она не пыталась вырваться, что само по себе было чудом из чудес. Видимо, похмелье действительно вымотало мою ведьму до состояния полного безразличия к тому, кто её обнимает.

— Прости? — переспросил я на всякий случай.

— Ванну, — повторила она, уткнувшись носом мне в грудь. Голос звучал глухо и жалобно. — От меня, наверное, перегаром несёт. Как от тебя сейчас. Фу.

Я принюхался. От неё действительно несло перегаром. И от меня, подозреваю, тоже. Мы вчера знатно... дегустировали виски.

— И во рту, — продолжила она трагическим шёпотом, — кажется, кошки ссали.

Я фыркнул.

— Ты котов не заводил? — Она приподняла голову, чтобы посмотреть на меня страдальческим взглядом. — Тогда это твоё пойло. Я больше не пью... никогда.

— До следующего раза, — уточнил я.

— Заткнись и неси в ванну.

Я хмыкнул, но послушался. Подхватил её на руки — легко, будто пушинку. Она и правда весила смехотворно мало для ведьмы, способной отравить целый город. Тонкие руки обвили мою шею, голова упала на плечо.

— Тяжёлый, — пробурчала она. — И пахнешь ужасно.

— Сам знаю, — отозвался я, направляясь в ванную. — Но ты тоже не фиалками благоухаешь, моя дорогая.

— Фиалки завяли бы от такого аромата, — согласилась она. И вдруг добавила тихо: — Спасибо.

Я замер на пороге ванной.

— За что?

— Не знаю. За то, что не дал мне умереть сегодня ночью. За то, что искал. За то, что орал как резаный. — Она говорила куда-то в мою шею, не поднимая головы. — За то, что не бросил под кроватью.

— Ты сама туда залезла, — напомнил я.

— Технически — упала.

— Технически — ты пьяная ведьма, которая не может дойти до воды.

— Я не пьяная, — возмутилась она. — Я страдающая.

Я усмехнулся и зашёл в ванную. Поставил её на ноги, придерживая за талию, пока она не обрела равновесие. Ванна у меня была старой, чугунной, на львиных лапах — доставшаяся от предыдущего владельца дома, который явно питал слабость к викторианской роскоши.

— Справишься? — спросил я, кивая на ванну.

— А если нет? — Она подняла на меня глаза. В них плясали чертики. Первые чертики за всё это время.

— Тогда придётся мыть тебя самому, — серьёзно ответил я. — Но учти, моя дорогая, я беру дорого. И моральные страдания оплачиваются отдельно.

— Обойдёшься, — фыркнула она, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Вали отсюда, экзорцист. И принеси мне чистое полотенце. И одежду. И зубную щётку. И завтрак.

— Может, ещё массаж стоп и спеть колыбельную? — поинтересовался я, направляясь к выходу.

— Не помешало бы, — донеслось мне в спину.

Я вышел, прикрывая дверь, и прислонился к косяку лбом.

Она улыбалась.

Пусть слабо, пусть через силу, пусть с похмелья и с мыслями о смерти — но она улыбалась.

И ради этой улыбки я был готов перевернуть весь этот чёртов мир.

P.S. Полотенце я принёс. Самое мягкое. Зубную щётку — новую, зачем-то купленную пару лет назад в приступе паранойи. Одежду — свою рубашку, потому что другой женской у меня отродясь не было. Завтрак... ну, яйца с беконом я пожарить смогу. В конце концов, я экзорцист, а не дикарь.

Глава 6. Моя дорогая и завтрак (Аракалл)

Завтрак.

Я стоял в дверях спальни с подносом в руках и чувствовал себя идиотом. Полным. Клиническим. Таким, что хоть сразу в учебники по магической психиатрии заноси.

Потому что на моей кровати, в одной моей рубашке на голое тело, сидела ведьма.

Моя ведьма.

Карамэ устроилась на подушках, подобрав под себя длинные ноги, и сосредоточенно изучала свои ногти, делая вид, что не замечает моего столбняка. Рубашка — моя любимая, между прочим, белая, тонкого льна — была ей велика размера на четыре. Воротник сползал с одного плеча, открывая бледную ключицу и ложбинку, которую я пытался не рассматривать.

Пытался.

Пытался, но, кажется, плохо получалось.

— Долго ты там стоять будешь? — поинтересовалась она, не поднимая глаз. — Я, между прочим, умираю с голоду. И вообще, умираю в принципе. Не заставляй меня ждать.

Я заставил себя сдвинуться с места. Подошёл к кровати, поставил поднос рядом с ней.

— Яйца, бекон, тосты, кофе, — отрапортовал я. — И апельсиновый сок. Всё, как ты любишь.

Она подняла на меня глаза. В них мелькнуло что-то странное. Удивление? Нежность? Желание? Я не успел понять — всё исчезло за маской привычной язвительности.

— Я люблю, когда тебя нет, — сообщила она, принимаясь за еду.

— Остроумно, — похвалил я, садясь на край кровати. — Ты это в книжке вычитала или сама придумала?

— Сама. Я вообще талантливая.

— Талантливая и скромная, — кивнул я.

— Скромность украшает только тех, кому больше нечем украшаться, — парировала она с набитым ртом.

Я усмехнулся. Вот такая Карамэ мне нравилась больше всего — острая на язык, дерзкая, живая. Не та, что вчера просила убить, глядя глазами, полными отчаяния.

— Слушай, — вдруг сказала она, откладывая вилку. — Я там в ванной платье и бельё повесила сушиться. Так что не лапай, не нюхай, в руках не тереби. Мне это потом ещё носить.

Я моргнул.

— Ты серьёзно считаешь, что я буду нюхать твоё бельё?

— Ты экзорцист, — пожала она плечами. — У вас все извращенцы. Я читала.

— Где ты читала? В бульварной газетёнке для ведьм?

— В «Ежедневном пророке для тёмных искусств», между прочим, авторитетное издание, — она откусила кусок бекона. — Там была статья. «Десять признаков того, что ваш экзорцист — маньяк». У тебя все десять.

— Один — точно, — пробормотал я себе под нос.

— Что?

— Ничего. Ешь давай.

Она хмыкнула, но послушалась. Какое-то время мы молчали. Я пил кофе, она уничтожала завтрак с грацией голодной валькирии. Красиво, но быстро.

— Аракалл, — позвала она, когда тарелка опустела.

— М?

— Как ты вообще собрался снимать проклятие? — Она откинулась на подушки, и рубашка снова предательски сползла, обнажая плечо. — Которое предсказание? Это же не чары, которые снять можно. Это судьба.

Я напрягся. Вот оно.

— Объясни, — попросил я, ставя чашку.

— Тут или я умру, или он умрёт. — Она пожала плечами, но в голосе проскользнула горечь. — Третьего не дано. Я вчера забыла об этом, пока ты наливал и пока рассказывала. А сейчас вспомнила.

— Вспомнила, — эхом повторил я.

— Да. — Она посмотрела на меня в упор. — И вспомнила, почему вообще изначально просила убить. Потому что других вариантов нет, Аракалл. Понимаешь? Нет.