Оно наверняка было известно Гайдару и могло подсказать ему в конце концов отправить Сырцова к Махно.
Тихонов всегда интересовался Востоком. Он много ездил на Кавказ и в Среднюю Азию, а после Второй мировой войны часто бывал в странах Азии и Африки, освободившихся от колониальной зависимости. «Восточная тема» сохранялась в поэзии и прозе Тихонова до конца жизни. Уже в 1920-е годы здесь родились такие шедевры, как рассказы (или повести) «Вамбери», «Халиф» и поэтический цикл «Юрга». Восток был для Тихонова отдушиной и позволял по возможности, до поры до времени, избегать многих требований официальной идеологии социалистического реализма. Но его самыми значительными прозаическими произведениями стали вещи, созданные в конце 1920-х – начале 1930-х годов преимущественно на российском материале.
Из всех прозаических произведений Тихонова вершинным, как по своим художественным достоинствам, так и по уровню политической сатиры, бесспорно, является повесть «Анофелес», написанная в 1929 году. Ее можно рассматривать как своеобразный аналог романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», тем более что между романом и повестью существует несомненная связь.
Критик Н. Матвеев в «Новом мире» в 1931 году, через год после выхода повести, оценил «Анофилеса» чрезвычайно высоко: «Необычная, волнующая, большой художественной ценности повесть, богатая внутренней связью частей. В ней нет незначащих мест. Фантасмагорические явления, пластически развернутые и искусно перемешанные в ней с бытовыми сценами, ничуть не заглушают большого общественного смысла “Анофелеса”. Счастливое и редкое сочетание гофманства как художественного приема с реальнейшей советской тематикой». С этим определением вполне можно согласиться, как и с утверждением критика, что «Н. Тихонов мог бы досказать за Кучина, что строящийся в повести холодильник есть не что иное, как символ замораживания культуры».
Критик также утверждал, что «Анофелес» «дает резкий и прямой ответ об объективной бессмыслице и вредности существования интеллигента–“непротивленца” в нашу эпоху социалистической стройки». Несомненно, этот мотив был главным оправданием перед партийными инстанциями для публикации повести. Но имело ли смысл в качестве мишени для сатиры избирать стариков-интеллигентов, пусть и не принимающих строительство социализма и новый мир в целом, но никак этому строительству не противодействующих и безвредных, как самцы-анофелесы? Нет, истинный замысел Тихонова был иным.
Тихонов сформулировал основной принцип чтения своей повести «Анофелес» словами инженера Поршнева: «Сейчас надо жить, многое понимая и даже больше, догадываться надо, перерождаться надо, а вы так непонятливы». Повесть была для понимающих читателей. 10 июля 1931 года, выступая в прениях по докладу писателя Зелика Яковлевича Штейнмана (1907–1967) в Ленинграде, Тихонов заявил: «Для меня ясно, что я не могу теперь написать ни одного произведения без политики. Без политики произведения не может быть». И «Анофелес», как и другие повести и рассказы сборника «Вечный транзит», при ближайшем рассмотрении оказывается как раз таким «политическим произведением».
Современный исследователь Я.Д. Чечнёв справедливо указал, что важную роль в «Анофелесе» играет образ крысолова из Гаммельна, который, играя на флейте, увел из города всех детей, которые безвестно сгинули. Этот образ, прямо ассоциирующийся с главным героем повести – учителем географии Кучиным, имеет богатую литературную традицию. Самым известным произведением в немецкой традиции является сказка братьев Гримм «Дети Гамельна» (Die Kinder zu Hameln) (1816), а в англоязычной – стихотворение Роберта Браунинга «Флейтист из Гамельна» (The Pied Piper of Hamelin) (1841). С обоими произведениями Тихонов вполне мог быть знаком в оригинале, так как неплохо знал немецкий и английский языки, а англоязычный текст стихотворения Браунинга «Как доставили добрую весть из Гента в Аахен» отразился в тихоновской «Балладе о синем пакете». Также Тихонов был наверняка знаком и с яркими русскоязычными образцами легенды о гамельнском крысолове – поэмой «Крысолов» (1925) Марины Цветаевой и рассказом «Крысолов» (1924) Александра Грина. К замыслу тихоновского «Анофилеса», как нам кажется, может иметь отношение тот факт, что у Цветаевой крысолов обретает черты диктатора, сладкими речами увлекающего за собой людей, причем в среде русской эмиграции цветаевскую поэму воспринимали как направленную против коммунизма. Как отмечала графиня Мария Андреевна Разумовская фон Вигштайн (1923–2015), у Цветаевой «крысы, наводнившие город, употребляют большевистский жаргон ранних двадцатых годов».
В повести пародируется мессианство Кучина. А вождь большевиков Ленин человек-мессия, который утвердил власть коммунистической утопии в России. Тихонов мог также ориентироваться на повесть М.А. Булгакова «Роковые яйца» (1924), где Ленин спародирован в образе главного героя – изобретателя «красного луча жизни» профессора Владимира Ипатьевича Персикова.
В «Анофелесе» есть ряд указаний на Ленина как прототипа Кучина. Кучин рассматривает географическую карту, «и становилось совершенно ясно, что не Волга, а Кама впадала в Каспийское море, а Волга была ее притоком, кончавшимся у Казани…» Здесь – скрытое указание на этимологию фамилии Кучин и на место действие повести, прямо не названное. К Камскому водному бассейну относится небольшая (длиной 12 км) речка Куча, приток реки Иньва в Юсьвинском районе Пермяцкого округа (сейчас Коми-Пермяцкий округ Пермского края). Следовательно, у Кучина, как и у Ленина, фамилия происходит от названия реки. Только псевдоним Ленина образован от великой сибирской реки Лена, тогда как фамилия Кучин происходит от маленькой уральской речки, что подчеркивает, что Кучин – сниженное подобие вождя большевиков. Упоминание же Кучиным Казани и реки Волги можно прочесть как указание на город, где Ленин учился в университете и начал свою революционную деятельность и на реку, где в неназванном городе происходит действие повести. Этот город явно является большим портом на большой реке, иначе бы там не было смысла строить фантастический гигантский холодильник. Но в то же время в городе отсутствует пролетариат, кроме того, что занят на строительстве холодильника. Под это определение вполне подходит Ульяновск (Симбирск) – город, где Ленин провел детские и юношеские годы.
Кучин делает выписки в тетрадь, посвященные теме государства и революции. Все они связаны с фонарями и описывают события, приведшие в ходе революций к казням короля Франции Людовика XVI, короля Шотландии и Ирландии Карла I и к «хождению в Каноссу» – покаянию в январе 1077 года императора Священной Римской империи Генриха IV, отлученного от церкви, перед папой Григорием VII.
Все три «выписки» не являются цитатами из каких-либо реальных источников, а сочинены Тихоновым, причем с некоторым намеренным искажением событий. Жан-Батист Друэ, почтмейстер в Сент-Мену, действительно узнал короля по его портрету на банкнотах и поскакал в Варенн, где организовал арест Людовика и его семьи. А поломка кареты действительно вызвала задержку в путешествии, возможно, ставшую роковой. Однако опознан король был не конюхом, а почтмейстером. Карл I действительно призывал в письмах своих сторонников к восстаниям, и это послужило причиной его осуждения и казни. Слова же Кромвеля о «хорошо сложенном организме» короля, который мог бы долго прожить, являются откровенной насмешкой, так как хорошо известно, что Карл I был человеком очень болезненным и к тому же маленького роста – всего 1 м 62 см. Но среди писем не было письма жене, извлеченного из кавалерийского седла. Наконец, император Генрих IV действительно три дня простоял перед воротами замка, но ни о каком фонаре при этом в источниках не упоминается. Фонарь во всех трех «выписках» понадобился Тихонову для того, чтобы возникла ассоциация с зеленым фонарем, который Кучин должен водрузить на мачту и зажечь как сигнал к началу реализации своей утопии – выходу стариков-анофелесов из города для создания коммуны. Единственная «выписка», не придуманная Тихоновым, представляет собой цитату из стихотворения Аполлона Николаевича Майкова (1821–1897) о Гае Юлии Цезаре: «Поразил его только стих Аполлона Майкова о Цезаре, который прискакал раз в бурю на берег римского моря и потребовал лодку. Рыбак изображался так:
