Разумеется, Тихонов не мог объяснить «другу Вене», что политические убеждения у него были, и что они – антикоммунистические. И что с комиссарами он не ругался, а стрелял их, рубил, возможно, иногда даже вешал (хотя про «попался – так значит висит» – это, скорее, поэтическое преувеличение). Но теперь, когда комиссаров нельзя ни стрелять, ни рубить, ни тем более вешать, к ним необходимо приспосабливаться. Что сам Тихонов весьма успешно (с точки зрения номенклатурного благополучия, но не творчества) делал, существуя с выдуманной биографией и с выдуманными убеждениями, позиционируя себе в качестве «беспартийного большевика». Неслучайно одно из его первых значительных прозаических произведений, повесть «Вамбери», была посвящена венгерскому востоковеду и путешественнику Арминию Вамбери (1832–1913), который, будучи венгерским евреем, ученым и атеистом, во время путешествий в Иране и Средней Азии успешно выдавал себя за суфийского дервиша. Наверное, в этом сюжете Тихонов почувствовал параллели с собственной судьбой. Его ранняя биография полна приключений и резких поворотов судьбы, добровольный переход от красных к белым и вынужденный – от белых к красным, путешествия между разными фронтами Гражданской войны, но все это приходилось скрывать даже от близких друзей. И друг Тихонова поэт Павел Григорьевич Антокольский (1896–1978) простодушно писал, что в биографии Тихонова «нет ничего экстраординарного: ни приключений, ни резких поворотов».
Сидел в Чека Тихонов, скорее всего, в связи с «Заговором Таганцева», за участие в котором в августе 1921 года был расстрелян поэт Николай Гумилев, который в апреле 1921 года принял Тихонова во Всероссийский союз поэтов.
Он мог быть освобожден потому, что против него не было дано показаний. И заявлять об этом в тот момент было безопасно. Петроградские чекисты наверняка сразу же проверили утверждение и установили: да, все верно, сидел в ЧК, у нас, и отпущен за неимением улик.
Военный опыт Тихонова, вероятно, неожиданным образом отразился в произведениях Аркадия Гайдара. По свидетельству Елизаветы Григорьевны Полонской (1890–1969), на собраниях «серапионов» в первой половине 20-х годов «бывал несколько раз Гайдар», который тогда еще носил фамилию А.П. Голиков и был молодым командиром Красной Армии. И свою первую повесть «В дни поражений и побед» Аркадий Петрович опубликовал еще под своей настоящей фамилией в 1-м и 2-м выпусках составленного «Серапионовыми братьями» альманаха «Ковш»[6] (Тихонов в 1-м выпуске опубликовал поэму «Красные на Араксе», а во 2-м выпуске – поэму «Дорога»). В повести Гайдара «Судьба барабанщика» (1938) главный отрицательный персонаж – «дядя», который оказывается западным шпионом и бывшим белогвардейцем (или «зеленым») и ни в каком родстве с матерью Сережи на самом деле не состоит. Он рассказывает главному герою, 14-летнему пионеру Сереже Щербачеву, как в Гражданскую войну он спас владелицу усадьбы, старуху-помещицу, от неких солдат, причем их принадлежность «дядя» упорно не называет:
«– Дядя, – спросил я, – отчего эта старуха называла вас днем и добрым и благородным? Это она тоже с дури? Или что-нибудь тут на самом деле?
– Когда-то, в восемнадцатом, буйные солдаты хотели спустить ее вниз головой с моста, – ответил дядя. – А я был молод, великодушен и вступился.
– Да, дядя. Но если она была кроткая или, как вы говорите, цветок бездумный, то за что же?
– Там, на войне, не разбирают. Кроме того, она тогда была не кроткая и не бездумная. Спи, друг мой.
– Дядя, – задумчиво спросил я, – а отчего же, когда вы вступились, то солдаты послушались, а не спустили и вас вниз головой с моста?
– Я бы им, подлецам, спустил! За мной было шесть всадников, да в руках у меня граната! Лежи спокойно, ты мне уже надоел.
– Дядя, – помолчав немного, не вытерпел я, – а какие это были солдаты? Белые?
– Лежи, болтун! – оборвал меня дядя. – Военные были солдаты: две руки, две ноги, одна голова и винтовка-трехлинейка с пятью патронами. А если ты еще будешь ко мне приставать, то я тебя выставлю в соседнюю комнату».
Бросается в глаза амбивалентность рассказа «дяди», который упорно не желает относить действующих лиц своего рассказа к какой-то конкретной стороне Гражданской войны. Из текста также понятно, что «дядя» командует небольшим кавалерийским отрядом (разъездом) в шесть человек. А поскольку он отказывается назвать солдат, пытавшихся расправиться со старухой белыми или, например, «зелеными» (теми же махновцами), нетрудно догадаться, что они в действительности были красными.
Вполне вероятно, что в рассказе «дяди» о спасении старухи Гайдар воспроизвел устный рассказ Тихонова. После своих собраний, во время дружеских застолий «серапионы» рассказывали друг другу истории из жизни, а Тихонов был признанный рассказчик и, скорее всего, рассказывал истории из Первой мировой и Гражданской войны. Но поскольку во время Гражданской войны воевал он только в составе белых армий, а выдавать себя ему приходилось за красноармейца, то в рассказах о боях Гражданской войны Тихонову приходилось опускать, чтобы не запутаться, те подробности, которые были характерны только для белых или только для красных. Гайдар, скорее всего, заметил эту амбивалентность историй Тихонова и воспроизвел ее в рассказе «дяди», где тот был командиром конной разведки. Но в другом месте повести «дядя» выступает уже в роли пехотинца: «– Старый стрелок-пехотинец, – скромно ответил дядя. – Стрелял в германскую, стрелял и в гражданскую». Здесь может быть отсылка к тихоновским «Шутникам», где утверждается: «– Винтовка кавалерийского образца со штыком <…> – вот высота среднего героя нашего времени». Тихонов имел в виду, что в Первую мировую войну кавалерия действовала преимущественно в пешем строю, поэтому ее вооружили штыками. Дядя, как и Тихонов, в «германскую войну» действовал преимущественно как пехотинец, а в гражданскую – как кавалерист.
Е.Г. Полонская вспоминала, что в те годы люди при знакомстве в первую очередь «выясняли кто их собеседник – “белый или красный”, – “белые” были для нас бесспорными врагами. Слонимский был красный, Федин был красный, Зощенко был красный, так же как и молодой Каверин, и Николай Никитин, и Илья Груздев, и сибирский партизан Всеволод Иванов, и красноармеец Николай Тихонов». «Красной», безусловно была и сама Полонская, еще до революции вступившая в партию большевиков, хотя и вышедшая из нее потом. И, по ее словам, все «серапионы» были атеистами. В отношении Тихонова оба определения, данные ему Полонской, были ошибочны. Он не был ни красным, ни атеистом. Николай Сергеевич два года сражался против красных в рядах армий Юденича и Врангеля. А его стихи и проза, публикованные в 1918 году в журнале «Нива», в том числе на христианскую тематику, доказывают, что Тихонов был верующим, а не атеистом.
В повести Гайдара «Школа» (при первой публикации – «Обыкновенная биография») (1929) одно из действующих лиц – Федя Сырцов, командир конной разведки красноармейского отряда, в котором служит автобиографический герой Борис Гориков, причем одно время – именно в разведке у Сырцова, с которым сдружился. Федя рассказывает случай, как он еще до революции, будучи пастухом, спас графиню и ее гувернантку от разъяренного быка. Возможно, это – вариация рассказа о спасении старухи-помещицы в «Судьбе барабанщика». Сырцову присущи анархистские настроения, он часто ругается с командиром отряда коммунистом Шебаловым. Его разведчики порой грабят крестьян, и Шебалов жалуется Горикову, что «никакой в нем дисциплины». В конце повести за невыполнение приказа, что привело к гибели людей, Сырцова арестовывают и собираются расстрелять, но ночью «выбравшись через окно из хаты, в которой он сидел, захватив коня и четырех закадычных товарищей, ускакал Федя по первому пушистому снегу куда-то через фронт на юг. Говорили, что к батьке Махно».
Тихонов тоже был командиром конной разведки полка, только у белых. В автобиографии 1922 года, которую наверняка читал Гайдар, Николай Семенович числил себя анархистом. Вероятно, оттолкнувшись от рассказов и автобиографии Тихонова, Гайдар и создал образ Феди Сырцова. Кстати сказать, у Тихонова было стихотворение «Махно» (1921), посвященное И.А. Груздеву.
