Вероятно, о белом прошлом Тихонова догадался Всеволод Анисимович Кочетов (1912–1973), увидев его фото в сборнике «Памятка ливенца». В романе Кочетова «Угол падения» – о Петрограде в 1919 году герои-чекисты иронически называют фигурантов справочника «Весь Петроград на 1917 год» «хозяевами жизни», упоминаются ливенцы в германских касках, а генерал-лейтенант Александр Павлович Родзянко (1879–1970), один из руководителей Северо-Западной армии, практически цитирует стихотворение Тихонова «Враги» (1939), когда отказывается смотреть в бинокль на купол Исаакия: «Зачем? Завтра я сам буду гулять по Невскому» (у Тихонова: «Завтра буду по Невскому шпорами звякать – / Что глядеть мне на город сейчас!»). В том же романе история побега чекиста Кости Осокина из плена у Юденича повторяет историю побега друга Тихонова Александра Прокофьева. Но Тихонов тогда уже был недосягаем для разоблачений, и это понимал даже такой Enfant terrible (фр.: ужасный ребенок) советской литературы, как Кочетов. На посту главы Советского комитета защиты мира Тихонова, учитывая его международные связи, трудно было заменить, а с «белогвардейской» биографией он для этого поста не очень подходил. Поэтому в случае доноса Кочетова в ЦК КПСС, Тихонову бы точно ничего не было, а вот Всеволод Анисимович гарантированно получил бы строгий выговор и снятие с поста главного редактора журнала «Октябрь», а то и с секретарства в Союзе писателей. Пришлось ограничиться намеками в романе, понятными, вероятно, только самому Николаю Семеновичу.

Друг Тихонова и один из «Серапионов» Константин Федин справедливо отмечал, что Тихонов как никто другой был верен одной избранной теме – теме войны: «<…> уже в “Орде” вспыхнул воинский дух, который горит затем во всякой строке, написанной Тихоновым. “Орда” была итогом войны, высказанным на языке поэтическом, и притом – языке революционном. Воинственность была новым качеством этих стихов. Странное и редкое для былой русской традиции родство фронтового оружия с оружием поэтическим устанавливал Тихонов, братство боя с поэзией. <…> Тихонов как бы не переносит мирного времени. Когда окончилась Гражданская война и он начал следить за тем, как рассеивались и словно исчезали в толпе гражданских одеяний привычные военные шинели, на его лице отразилось огорчение. Романтический герой, собранный в пластичный образ войны, как будто отходил в прошлое. Тихонов не мог примириться с этим грустным расставаньем. Он был уверен, что под бесчисленными новыми обличьями и ликами мирных будней живет и набирается силы его добрый знакомый и боевой товарищ – умный полководец, неутомимый солдат либо просто лихая голова – рубака и смельчак. <…> Тихонов – военный писатель во всех отношениях – по свойству возвышенного и прямодушного стиха, по характеру мышления, бесстрашного и предприимчивого, по привязанности к воинскому оружию, по пониманию военного искусства».

Тихонов полностью отдался номенклатурной карьере. В 1944–1946 годах он был председателем Правления Союза советских писателей, в 1949 году возглавил Советский комитет защиты мира (фактически – министерство внешнеполитической пропаганды), а позднее – Комитет по Ленинским и Государственным премиям в области литературы и искусства. На стихи почти не оставалось времени. Тихонов продолжал писать стихи до конца жизни, но удачные среди них попадались все реже, и больше среди переводов. Пастернак 30 августа 1957 года в письме Нине Табидзе отметил «очень, очень хорошие переводы Тихонова». По ее свидетельству, Пастернак «одно время дружил с Тихоновым и любил его до конца своей жизни». И это при том что Тихонов председательствовал на печально памятном совместном заседании Президиума Правления Союза писателей СССР, бюро Оргкомитета Союза писателей РСФСР, Президиума Правления Московского отделения Союза писателей 27 октября 1958 года, на котором Пастернака исключили из Союза писателей СССР за роман «Доктор Живаго». Сам Борис Леонидович на заседании не присутствовал, так как накануне председатель правления Московского отделения Союза писателей Константин Александрович Федин (1892–1977), еще один бывший «Серапионов брат», своими требованиями отказаться от Нобелевской премии довел его до предынфарктного состояния.

Сам Тихонов написать роман-эпопею о революции и послереволюционных событиях, который от него ожидали, не мог. Если бы Тихонов стал писать искренне, то получилось бы что-нибудь еще более антисоветское, чем пастернаковский «Доктор Живаго», и без всяких шансов пройти через цензуру. Писать же роман, исходя из идеи, которая тебе чужда, невозможно. Поэтому Тихонов романа так и не написал.

В воспоминаниях, опубликованных в 1978 году, незадолго до смерти, Тихонов писал о К.А. Федине: «<…> как ни странно, я мог бы с ним встретиться в 19-м году, потому что он был редактором газеты Башкирской дивизии, которая воевала против Юденича и в это время вступила в Петроград. Но тогда мы с ним не увиделись». Поскольку Тихонов в то время сражался в рядах армии Юденича, то его сожаление о невстрече с Фединым – того же рода, что и сожаление М.А. Шолохова в выступлении на XXIII съезде КПСС 2 апреля 1966 года о том, что А.Д. Синявский и Ю.М. Даниэль не попались ему «в памятные двадцатые годы», когда «не ту меру наказания получили бы эти оборотни!» По свидетельству И.М. Басалаева, Тихонов о «Тихом Доне» отзывался пренебрежительно: «А что такое “Тихий Дон”? <…> Степи!»

Возможная встреча Тихонова с Фединым под Петроградом выглядела бы, вероятно, так: «Ваше благородие! Тут комиссара поймали, с башкирской дивизии! У него партбилет в кармане! – С собой не потащим! Давай его в овраг! – Братцы! Родненькие! Не надо в овраг! Я не по своей воле! Мобилизованный! А из партии я как раз выписаться хотел!» (Федин действительно вышел из партии большевиков в 1921 году, чтобы всецело посвятить себя литературе).

Сожаление Тихонова в последних мемуарах о своей невстрече с Фединым в 1919 году свидетельствует не только о его нелюбви к Федину в последние годы жизни (о ее причинах можно только догадываться), но и о том, что он ничуть не сожалел о своем белогвардейском прошлом.

Приношу свою искреннюю благодарность Михаилу Михайловичу Голубкову за любезное согласие отрецензировать данный однотомник и ряд ценных предложений и Андрею Анатольевичу Смирнову за ряд ценных замечаний и предложений по работе с предисловием и комментариями.

Борис Соколов

Это был маленький, хромой еврейский мальчик. Звали его Герман Вамбери. Семья его ютилась в глухом венгерском городке. Вокруг городка лежали болота, а в доме Вамбери во все окна и двери стучала нищета. Чтобы не умереть с голоду, нужно было работать всем – взрослым и малышам.

Работу давали окружавшие городок болота. В них водились длинные и тощие пиявки. На этих маленьких чудовищ был большой спрос в те времена. Их ставили больным, и они высасывали больную кровь. Их охотно покупали в аптеках. Они требовались во множестве. Семья Вамбери продавала пиявок и кормилась этим.

Каждое утро Вамбери, его братья и сестры собирались у большого стола, на котором копошились груды пиявок.