«Вон, демоны, вон!» — прогремел голос Эда Сандерса, лидера бурлескного фолк-рок-ансамбля the Fugs, который стал музыкальным назиданием для антивоенных избирателей. В грузовике с бортовой платформой перед главной церковью военно-промышленного комплекса Фуги оказали на толпу свое «разрушающее гены влияние». Тысячи людей одобрительно закричали: «Вон, вон, вон!» — и сцена была подготовлена для экстатического противостояния.
Демонстрация стала формой ритуального театра, предварительным представлением того, какой будет политика в эпоху после Хейт-Эшбери. Как написал Норман Мейлер в «Армиях ночи», бестселлере о походе на Пентагон: «И вот, после нескольких лет самых вялых отчетов религиозных исследователей ЛСД, туманная религиозная аура тибетских лам, являющаяся единственным публично объявленным или даже обсуждаемым по слухам плодом всех поездок из погребенной Атлантиды ЛСД, теперь внезапно целое поколение кислотноголовых, казалось, попрощалось с легкими видениями рая, нет, теперь ведьмы были здесь, и обряды экзорцизма, и черные дыры, и ночные ужасы…. Хиппи прошли путь от Тибета к Христу, к Средневековью, теперь они были революционными алхимиками».
Несмотря на свои заклинания, протестующие не смогли превратить свинцовую тяжесть Пентагона в золотое видение в небе. Но вряд ли это имело значение, поскольку они прославляли новый вид активизма, стиль настолько аутентично уникальный, что он граничил с причудливым. «Что, возможно, их объединяло, — сказал Мейлер, — так это невысказанная счастливая уверенность в том, что политика снова стала таинственной, начала приобщаться к Тайне… Новое поколение верило в технологии больше, чем кто-либо до него, но это поколение также верило в ЛСД, в ведьм, в племенные знания, в оргии и революции. В нем не было никакого уважения к неопровержимой логике следующего шага: вера была зарезервирована для раскрывающейся тайны происходящего, когда вы не знали, что произойдет дальше; вот что было в этом хорошего».
То, что произошло дальше, было не тем, чего никто не ожидал — фактически, этого могло бы никогда не произойти, если бы не ФБР, которое попыталось сорвать антивоенное собрание, узнав о заговоре с целью забросать Пентагон небесной бомбой с десятью тысячами цветов. Пегги Хичкок (сестра Уильяма Меллона Хичкока, владельца поместья Миллбрук) дала Майклу Боуэну и его друзьям денег на покупку двухсот фунтов маргариток по этому случаю, но план так и не был реализован из-за грязной уловки ФБР. Люди Дж. Эдгара Гувера откликнулись на объявление о найме пилота в Ист-Виллидже, Другом, но так и не появились в аэропорту. У Боуэна было столько цветов, что он не знал, что с ними делать, поэтому он развернулся и поехал обратно на демонстрацию. Розданные толпе цветы впоследствии были сфотографированы мировой прессой, торчащей из дул винтовок, которые держали солдаты, охраняющие Пентагон.
Это был один из впечатляющих снимков 1960-х: солдаты со штыками, на которых растут маргаритки, застывшие в напряженной схватке с антивоенными активистами. К заходу солнца большая часть прессы разошлась. Полиция применила слезоточивый газ и арестовала людей — всего более восьмиста — и многие были жестоко избиты. Но эта тактика не испортила настроения демонстрантов. Они были в приподнятом настроении от того, что произошло. Некоторые считали, что это было переломное событие, сравнимое по масштабам с Бостонским чаепитием. «Это заставило меня увидеть, что мы могли бы создать движение, отказавшись от американской символики», — сказал Рубин. «Мы символически разрушили Пентагон, символ военной машины, облив его кровью, помочившись на него, станцевав на нем… Написав на нем «Не жив». Это была тотальная культурная атака на Пентагон. Средства массовой информации распространили это по всей стране, и многие люди отождествляли себя с нами, осаждающими».
После марша Рубин решил остаться в Нью-Йорке со своей девушкой Нэнси Куршан. Следующие несколько месяцев они провели с Хоффманом и его женой Анитой, придумывая новые трюки, настолько дерзкие и неотразимые, что прессе пришлось бы их освещать. «Событие не существует, пока о нем не объявят СМИ», — утверждал Рубин. «Как только СМИ объявляют о нем, это событие, независимо от того, существует оно или нет». Он и Хоффман считали, что телевидение — это не более чем тщательно продуманная зеркальная игра, которую власти использовали для умиротворения общественности. В своих одурманенных грезах они мечтали поменять зеркала местами, чтобы отразить другой набор образов, которые шокировали бы зрителей, поразили бы их умы и заставили их признать, что существует сумасшедшая альтернатива прямому образу жизни.
Хоффман и Рубин обладали сверхъестественным талантом к зрелищности, шестым чувством к тому, что могло поразить воображение молодежи. Но им нужен был какой-то координационный центр, центральная тема, которая усилила бы отдачу от их усилий. В Первый день Нового 1968 года они вместе употребили кислоту, чтобы, как выразился Рубин, «взглянуть на проблему логически», и они нашли рецепт социальных изменений. Смешайте одну часть хиппи и одну часть активиста, замаринуйте в Марксе (Граучо, не Карле) и Маклюэне, радикально приправьте психоделиками, и что у вас получится? Пол Красс-нер, редактор Realist, сатирического андеграундного журнала, сказал это первым: «Йиппи!» — боевой клич Международной молодежной партии. Это было имя, которое вызывало в воображении, точка объединения обдолбанных политиков и воинствующих хиппи, которые объединили «Я протестую» Новых левых с «Я есмь» контркультуры. «Мы решили, что сможем создать новый миф о принимающем наркотики, свободолюбивом, политически преданном активисте», — объяснил Рубин. «Однажды, как мы мечтали, миф будет расти и разрастаться, пока не соберутся миллионы йиппи… Скоро по всему западному миру будут йиппи и Молодежные международные вечеринки».
Йиппи не разделяли идею о том, что быть серьезным активистом — значит не иметь возможности хорошо проводить время. Убежденные, что скука — революционный грех, они были полны решимости распространить возмущение в массовом масштабе. «Не нужно было строить сцену, — сказал Хоффман, — она была повсюду вокруг нас. Реквизит был бы простым и очевидным. Мы бы разметались по холсту американского общества, как полосы разбрызганной краски. Высоковизуальные образы стали бы новостью, и распространители слухов поспешили бы распространить эту взволнованную новость».
Йиппи были политическими шутниками, и их безумный стиль нападок сыграл на ненасытном аппетите СМИ ко всему новому или эксцентричному. Они знали, что пресса обеспечит им бесплатную рекламу до тех пор, пока они будут щеголять святошами: сжигать деньги на Уолл-стрит; появляться обнаженными в церкви; бросать сажу и дымовые шашки в вестибюле штаб-квартиры Con Edison; рассылать неизвестным Валентинки с косяком в каждой. Их напыщенные выходки были оформлены как политическая реклама («реклама революции»), которая должна была мобилизовать оппозиционное сознание и заставить людей драматическим примером изменить свою жизнь. «Наш образ жизни — кислота, длинные волосы, рок-музыка, секс — это революция», — заявил Рубин.
Для йиппи массы американской молодежи были потенциальными революционерами, которых просто нужно было «завести» с помощью кнопок СМИ — и ЛСД. Они верили, что кислота — это подрывной инструмент, и призывали всех принимать этот наркотик, чтобы разорвать созданные разумом оковы, которые приковывали людей к репрессивному обществу. Предположительно, это привело бы к пониманию того, почему революция была необходима, тем самым ускорив зарождение утопии двадцатого века. «Однажды попробовав ЛСД», — сказал Хоффман, — человек понимает, что действие — это единственная реальность». Но что за действие предложили Йиппи? Наркотики сделали их более склонными полагаться на свою интуицию. «В основном это игра «поймай кого-нибудь», — признался Хоффман. — «Ты просто накуриваешься, вбиваешь идеи в свою голову, а потом воплощаешь их в жизнь».
Телевидение и ЛСД: оба волшебные и мгновенные, оба способа обойти долгую и трудную задачу массовой политической организации. У Yippies не было заранее определенной стратегии, кроме эпатажа буржуа (дергать за нос средний класс) с помощью фальсификаций в СМИ. Они отвергли идею программы как слишком ограничивающую. Идеологию отвергли как «болезнь мозга». Если у них вообще была какая-то доктрина, то она заключалась в том, что люди должны делать «все, что, черт возьми, они хотят». Рубин описал свое видение Йиппи в заключительных отрывках Сделай это!
