Гинзберг загнал себя в угол наркотиками, думая, что ему следует принять кислоту, чтобы очистить свою душу, и слишком усердно пытаясь достичь своего рода сатори. Он чувствовал непреодолимое желание использовать ЛСД снова и снова, чтобы разрушить свою личность и победить одержимость смертностью. Его растущая паранойя по отношению к психоделикам достигла апогея, когда он принял яге в Перу в 1960 году. И снова он был настроен на божественное откровение, но вместо этого «весь гребаный космос вырвался на свободу вокруг меня, я думаю, это было самое сильное и худшее, что у меня когда-либо было… Я чувствовал, что стою перед лицом Смерти… почувствовал тошноту, выбежал и начал рвать, весь покрытый змеями, как Змеиный Серафим, цветные змеи в ореоле по всему моему телу, я чувствовал себя змеей, извергающей вселенную, или Хиваро в головном уборе с клыками, извергающим осознание убийства Вселенной — моя грядущая смерть — грядущая смерть всех — все не готовы — я не готов».

Ближе к концу 1961 года Гинзберг предпринял духовное паломничество в Индию, чтобы смириться со своими тревожащими наркотическими видениями. По дороге он остановился в Израиле, чтобы поговорить с Мартином Бубером, выдающимся еврейским философом, который придавал особое значение человеческим взаимоотношениям и советовал ему не ввязываться в конфронтацию с нечеловеческой вселенной. Гинзберг получил аналогичное послание в Индии от Свами Шивананды, который сказал ему: «Ваше собственное сердце — это ваш гуру». Эти встречи подготовили почву для внезапного осознания, которое пришло к нему несколько месяцев спустя, в последние дни его долгого путешествия. Во время поездки на поезде в Японию в середине 1963 года он пережил экстатический опыт обращения, необъяснимое, но глубоко прочувствованное разрешение своих испытаний с психоделиками. Облегчение было так велико, что он расплакался в поезде. Вдохновленный этим прорывом, он достал карандаш и написал стихотворение под названием «Перемены: экспресс Киото-Токио», которое ознаменовало поворотный момент в его духовных поисках.

Гинзберг искал божественность через внетелесные путешествия под воздействием психоделиков. Пытаясь наложить кислотный кайф на свое старое воспоминание о космическом видении, он не жил настоящим; он блокировал себя. Теперь он понял тщетность попыток вызвать в воображении видения блаженной воображаемой вселенной, когда тайна заключалась в его собственной смертной плоти. В этот момент глубокого прозрения он понял, что истину можно пережить только в рамках тела; следовательно, всеобъемлющим мистическим императивом было стать единым целым со своей собственной кожей. Он не столько отказывался от наркотиков, сколько отказывался поддаваться их влиянию или от обязанности идти на психологический риск, используя химические вещества для расширения своего сознания. «Я потратил около пятнадцати-двадцати лет», — размышлял Гинзберг, — «пытаясь воссоздать в своей голове опыт Блейка, и таким образом впустую потратил свое время. Это похоже на то, как если бы кто-то принял кислоту и захотел совершить путешествие к Богу, и напрягся, чтобы увидеть Бога, а вместо этого, естественно, видит вокруг себя всевозможные дьявольские машины, видит ад вместо небес. Так что я, в конце концов, пришел к выводу, что неудачный исход под действием кислоты, так же как неудачный исход при нормальном сознании, был вызван попыткой постичь предвзятый конец, предвзятую вселенную, а не вступлением во вселенную, которую невозможно представить, даже не родить, не описать».

Уверенный в своем самоощущении, успокоивший свой разум, Гинзберг имел другой личный настрой для своих последующих ЛСД-трипов, которые приобрели для него совершенно новый характер. Он начал получать удовольствие, находясь под кайфом. После всего, через что он прошел, Гинзберг наконец понял, что переживание пика под воздействием ЛСД — это прежде всего переживание открытого горизонта, поля присутствия в самом широком смысле. Любое цепляние за Вечный, или Ясный Свет, или скрытое послание кода ДНК неизбежно становилось фиксацией, объективацией и, следовательно, неаутентичным отношением к бесконечной открытости психоделического сознания. Как только Гинзберг смог направить свое внимание вовне, он перестал требовать суровых суждений, просто оценил мир, который лежал перед ним.

Несмотря на критику «программирования трипов», Лири по-прежнему видел преимущества в работе с руководством: если можно было последовательно воспроизводить определенное духовное состояние, была большая вероятность, что психоделическое движение действительно наберет обороты. Отсюда принятие «Тибетской книги мертвых» в качестве первого руководства по ЛСД. Поскольку единственной «активностью» движения были психоделические сеансы, первым шагом было убедить людей принимать наркотик. Лири адресовал свое послание тем, чьи сердца и умы все еще были заняты: молодому поколению. Он считал себя организатором массового культурного феномена. Его целью было побудить большое количество американской молодежи отказаться от этики трудовых обязанностей с помощью психоделических препаратов. Лири настаивал на том, что безумные крысиные бега были настоящим «наркотическим спасением» и что люди могли обрести новый вид гармонии, бросив учебу и «продезинфицировав» себя большими порциями ЛСД. Он посоветовал принимать препарат неоднократно, чтобы преодолеть привычные зацикленности ума: «Найди мудрость в себе. Освободитесь от амбиций, символических побуждений и ментальных связей, которые удерживают вас зависимыми и привязанными к непосредственной племенной игре».

Тем, кто входил в ближайшее окружение, быстро стало очевидно, что психоделическое движение, как выразился Клепс, «будет продаваться как пиво, а не шампанское». Было ли освобождение фальшивым или нет, стиль строго соответствовал Мэдисон-авеню. Лири не только рекламировал ЛСД как кратчайший путь к мистическому просветлению, но и соединил его с тем, что доказало массовую привлекательность: сексом. В своем интервью Playboy 1966 года он обсуждал психоделики в широком социальном контексте «эротической политики» и «гедонистической инженерии». Кислота изображалась как «лекарство» от гомосексуализма и средство погружения в в высшей степени чувственную реальность. «Во время тщательно подготовленного любовного ЛСД-сеанса», — утверждал Лири, — женщина неизбежно испытает несколько сотен оргазмов. Три неизбежные цели ЛСД-сеанса — это открыть для себя Бога и заняться с ним любовью, открыть для себя самого и заняться с ним любовью, а также открыть для себя женщину и заняться с ней любовью…. Вот в чем суть ЛСД-опыта. Слияние, уступка, течение, союз, причастие. Это все занятия любовью… Сексуальное воздействие — это, конечно, открытый, но личный секрет ЛСД».

Лири умел говорить своим слушателям именно то, что они хотели услышать. Он мог быть всем для всех людей; какое бы обличье он ни выбрал, суть послания была, по сути, одной и той же. «Это все плоть Божья», — настаивал он. «ЛСД — это всегда таинство: будь ты глупой тринадцатилетней девчонкой, кладущей кусочек сахара на мотоцикл своего бойфренда, или театральным агентом, дающим травку девушке, чтобы возбудить ее… или даже психиатром, дающим ЛСД ничего не подозревающей пациентке для проведения научного исследования».

Публичные заявления Лири были рассчитаны на то, чтобы соблазнить и напутать. Он дразнил своих критиков и потенциальных последователей наглыми эпиграммами: «Нужно сойти с ума, чтобы использовать свою голову». По его мнению, западная культура зашла в такой критический тупик, что никто не мог позволить себе не экспериментировать с ЛСД. Независимо от того, насколько опасным такое предприятие могло показаться непосвященному, потенциальные выгоды были просто слишком велики, чтобы их упустить: «Я бы сказал, что в настоящее время наше общество настолько безумно, что даже если бы риски были равны пятидесяти на пятьдесят, что, приняв ЛСД, вы навсегда сошли бы с ума, я все равно думаю, что риск того стоит, пока человек знает, что это риск».