— Двадцать процентов — это цена порядка, — спокойно ответил Маранцано. — Цезарь не требовал от своих легионов ничего, что было бы несправедливым. Двадцать процентов — это справедливо.

Ардиццоне замолчал. Понял, что спорить сейчас не время и не место.

Я посмотрел на Маранцано и понял, что условия нашего договора изменились. Нью-йоркские Семьи должны были платить меньше — я продавил это на собрании. А он только что похерил эту договоренность, публично. Не потрудившись даже упомянуть о том, что она существовала.

Но говорить, похоже, нет смысла, он все равно никого не послушает.

В общем, чем больше я слушал, тем больше мне хотелось его убить. Были в его словах и разумные вещи: реформа, которую собирался провести я сам, чтобы упорядочить банды, которые в большинстве своем и представляли собой американские Семьи. Но только вот он зарвался. Очень сильно зарвался. Этими двадцатью процентами он настроил против себя почти всех, кроме кастелламмарцев. Подозреваю, что те и без того ему платили.

— Продолжаем, — сказал Маранцано. — Что касается того, кто может входить в Организацию. Здесь не все — сицилийцы, и я это знаю. И вы заслужили право быть частью Семей. Но — не итальянцам дороги к нам нет. Не чистокровным итальянцам. Наша сила — в крови и традициях.

Это тоже было разумно. Я знал, что он считает, что не сицилийцам в Организации делать нечего, но если бы он сказал такое, то ему конец. Тот же Аль Капоне — неаполитанец, объявил бы ему войну. И ему хватило бы влияния убрать Сэла и самому стать боссом всех боссов.

Но вот насчет чистокровия итальянцев — я планировал отменить и это. Главное — чтобы кандидат был итальянцем по отцу, как по мне. Даже вот у меня с Гэй — если сын решит пойти по моим стопам, хотя мне этого не хотелось бы — он ведь будет наполовину русским. Да, это решение придется продавливать, но мне хотелось бы, чтобы они понимали — главное то, что человек умеет делать деньги.

— Ирландцы, евреи, да хоть китайцы — никогда не должны знать всех наших секретов. Да, я знаю, что вы с ними работаете, — он посмотрел на меня и добавил. — Кое-кто ведет дела даже с черномазыми.

Ну да, удивительно было бы, если бы он об этом не узнал. Уже четыре с лишним месяца прошло с тех пор, как я подмял под себя Гарлем.

Но этим он все равно показал гибкость, как ни крути. Похоже, что понял, что надо менять ситуацию. Вполне возможно, что эту идею он перехватил у меня.

— Каждый должен пройти ритуал посвящения, так же, как делали наши отцы и наши деды. Клятва должна быть скреплена кровью на образе святого и огнем. Если на вас работает кто-то, кто не прошел обряд — вы должны провести его, — продолжал он.

Политическая программа. Вот что это такое — политическая программа, иначе не скажешь. И давил он на традицию и преемственность, точно так же, как некоторые политики из моей прошлой жизни. И всем это должно было понравиться.

Да, все, кроме двадцати процентов.

Мы с Костелло переглянулись. Мы, в общем-то, и так провели обряды посвящения, людей приняли по всем правилам. Так что это не нам упрек.

— И теперь, — сказал он. — Я знаю, что многие из вас занимаются наркотиками. Я считаю, что это проблема. Это не традиционное для нас дело, доны на старой Родине этим не занимаются, считают грязным делом, — сказал босс всех боссов. — Но я не буду требовать от вас этого. Единственное, что для меня важно — не привлекайте излишнего внимания. И не торгуйте в своих кварталах. Наркотики для слабых духом людей, и я не против, чтобы вы поставляли их ирландцам, евреям или местным. Но в итальянских кварталах такого быть не должно.

Вот ведь тварь. А вот этим он некоторых повернул к себе. Да, они еще не знали об этом, но я-то планировал вообще запретить наркоту. От запрета в своих кварталах, конечно, не так далеко и до общего запрета, но он-то, по сути, разрешил.

— Традиция — это не слабость, — все продолжал нудеть Маранцано. — Традиция — это корни. Дерево без корней может уронить даже самый легкий ветерок. Цезарь это понимал. Он не отказывался от того, что было до него — он строил на этом фундаменте новое.

Мы переглянулись по очереди с Рейной, а потом с Профачи. У Рейны на лице было выражение, которое бывает у человека, услышавшего то, что он ожидал. На лице у Профачи набухли желваки. Мы оба понимали, к чему это все идет, и что это значит.

Профачи на секунду посмотрел на меня, а потом уставился в стол, и продолжил сидеть, не поднимая взгляда. Маранцано унизил его прилюдно. Сейчас он ничего такого себе не позволял, но что будет, когда они снова окажутся наедине?

— Единство, — продолжил босс всех боссов. — Мы должны быть едины. Но единство — это не слово. Это действие. Когда каждый знает свое место, каждый выполняет свою работу, когда никто не решается отступить — тогда мы будем непобедимы. Тогда ни полиция, ни федералы, ни конкуренты не смогут нам ничего сделать. Поэтому мы будем как Рим — вечными.

Я невольно улыбнулся. Я же сам вчера пошутил про Вечный Рим, который оказался, в общем-то, не вечным. Пал первый, пал второй, третий в мое время находился в разрухе, а четвертому, как говорили, не бывать.

Как Рим, значит. Я посмотрел на Костелло, и тот прикрыл глаза на секунду.

Маранцано говорил еще минут двадцать. Про честь, про традиции, про Сицилию, про то, каким должен быть настоящий человек. Политическая программа, которую он только что высказал, перешла в проповедь. Частично в историческую справку, которая должна была занять пару минут, но началась со времен печенегов.

Но это не было разговором практичного человека о практичных вещах. Он, по-моему, просто пытался нагнать тумана, придать веса своим словам.

Но его все равно поддержат. Магаддино, Сабелла, Милаццо и еще несколько парней, которые пришли в Организацию еще с Сицилии. Старая гвардия. Они в большинстве своем кивали.

Но остальные были недовольны. Двадцатью процентами недовольны. Но молчали, смотрели в стол или в сторону.

Капоне посмотрел на меня и чуть повел плечами. Он заранее дал мне понять, что меня не поддержит. Скорее всего, он будет засылать долю, но номинально и небольшую. Не двадцать процентов, естественно, меньше. Потому что никто ведь не полезет в его книги, чтобы проверить, сколько на самом деле он зарабатывает.

Я почему-то представил, как Маранцано пришлет ревизоров, и что с ними в итоге будет. Да — это война. Но только вот если взбунтуется один, то его поддержат и другие недовольные. Маранцано это тоже понимает, даже с учетом того, что, похоже, двинулся на власти. Но от более слабых Семей он этого не потерпит.

И это понимают уже боссы, потому что у каждого из них есть человек, который метит на его место.

А когда Маранцано закончил, он посмотрел на меня. Зал это заметил. Я посмотрел ему прямо в глаза. Ну и что ты хочешь мне сказать?

— Лучано, — сказал он прямо, без обиняков. — У меня есть к тебе слово отдельно.

— Я слушаю вас, дон Маранцано, — надо же было проявить почтение при всех. Это раньше я называл его просто Сэлом, на равных. А теперь он босс всех боссов.

— Швейный профсоюз, — сказал он. — Сейчас я говорю это ясно и при всех. Швейный профсоюз — это мое дело, и ты туда не лезешь. Ни сейчас, ни после.

В зале стало совсем тихо.

Я посмотрел на него, почувствовав, как невольно сжались зубы. Он смотрел на меня. И это была его первая демонстрация силы — не просто слова, а публичное указание одному боссу перед двадцатью пятью другими. Он намеренно выбрал именно этот момент, и это место, а не сказал этого мне наедине. Чтобы видели все, и чтобы мой ответ слышали все.

И тут я понял, что мне надо выступить в оппозицию. Показать остальным, что я подчиняюсь, но неохотно. Этим я приманю недовольных.

Я запустил руку в карман, вытащил пачку сигарет, прикурил, таким образом выдерживая паузу. Чтобы показать, что я не тороплюсь. После чего сказал:

— Я вас услышал, дон.

— Хорошо, — сказал Маранцано. — Потому что это будет сказано всего один раз.