— Надеюсь, что ты услышал, что я сегодня сказал, и ты понял все правильно.

— Я услышал, — сказал Рейна.

— Тогда идите.

Рейна вышел первым, за ним остальные. Они не разговаривали — говорить было не о чем. Даже в лифте, на котором они спустились на первый этаж. Вышли на улицу, пожали друг другу руки, и все разошлись к своим машинам, где их уже ждали водители.

Рейна думал о том, что видел Маранцано в разные времена. Он видел его спокойным и видел злым, когда тот желал головы Массерии. Видел его жестоким и, наоборот, великодушным. Но таким как сегодня — не видел.

Не было больше той холодной точности, с которой Маранцано вел разговоры, того умения держать людей на нужной дистанции, и при этом давать им ощущение, что они все равно важны. Не было того, что сделало его в конечном итоге боссом всех боссов.

Была… Рейна, пожалуй, назвал бы это манией величия. Сегодня Маранцано унизил Профачи, мимоходом, будто не придавал ему большого значения. Он упрекнул Рейну и Скализе, будто это было его правом — упрекать без объяснений. И говорил о себе, как о Цезаре.

Все знали, что пуля прошла всего лишь вскользь по черепу. Рейна знал это. Да все это знали. И все говорили, что это несерьезно, что он поправится, и нужно всего лишь время.

Но доктора, похоже, говорили о теле. А здесь явно какая-то душевная болезнь. Или умственная. Рейна, как католик, считал, что это одно и то же.

Рейна сел в свою машину, и водитель тронул ее с места.

А Рейна смотрел в окно, не замечая проносящихся мимо зданий, и думал, что если то, что он увидел сегодня — не случайность и не творческий порыв, а новая норма поведения, то в Атлантик-сити будет трудно. Очень трудно.

И думал о Лучано, который, наоборот, рационален до мозга костей, и у которого есть идеи, что должны пойти на пользу всем. И Гаэтано знал, рядом с кем он будет в этом противостоянии.

Дальше все было рутинно — бизнес, встречи и прочее. Мы увиделись со Скализе и обсудили все в общих чертах, но он-то как раз был полностью на стороне Маранцано, потому что был обязан ему своим положением. Стало абсолютно ясно, что его придется менять. Тем не менее, убивать Фрэнка мне не хотелось — он пользовался уважением среди людей бывшей семьи Минео, и если его не станет, может возникнуть раскол. Другое дело — если поставить его консильери.

Во вторник домой я приехал около восьми вечера. Весь день — встречи, разговоры, телефонные звонки, снова встречи. Я планировал уехать, пусть и на пару дней, и мне надо было убедиться, что бизнес без меня не рухнет. Я и до этого планировал на Кубу, на целую неделю, но одно дело — просто так, а совсем другое, когда на нас может начать давить Маранцано.

Поднялся на лифте, открыл дверь ключом.

В квартире пахло духами и чем-то сладким, скорее всего вином. Свет в квартире был выключен, но из гостиной доносилось свечение — скорее всего горел один торшер. Это значит, что Гэй должна быть дома.

Я разулся, двинулся в комнату, и увидел свою жену, которая сидела на диване, поджав под себя обе ноги, с бокалом в руке. Она увидела меня, посмотрела, но не поздоровалась. Это было первым признаком, что что-то не так.

Я понял, что меня ждет скандал, причем весьма справедливый. Последнее время мне было банально не до нее, вот я и не уделял ей особого внимания. А пару раз ночевал не дома. Ревнует она? Вполне возможно.

— Привет, — сказал я, присаживаясь в кресло напротив.

— Привет, — ответила она и сделала еще глоток.

Голос ровный, но обида в нем слышна отчетливо. Да уж, только этого мне не хватает…

Я посмотрел на нее, потом на бокал. Бутылка на столике была уже практически пуста. Она, конечно, русская, но все равно бутылка, да еще и в одно лицо.

Я наклонился, взял бутылку, осмотрел.

— Французское? Хороший выбор. Но не у нас куплено, мы такое не возим.

Она ничего не ответила, а я почувствовал себя как-то неловко. Сложно это все.

— Что случилось? — спросил я.

Она подняла взгляд, посмотрела на меня и сказала:

— Ничего не случилось. Просто очередной вечер, когда я одна.

Я вдохнул, досчитал до четырех и выдохнул. После чего попытался сказать нежным голосом:

— Гэй…

— Чарли, — перебила она меня и поставила бокал на стол. — Мы женаты девять дней. За это время мы общались… — она посчитала что-то в уме, и сказала. — Три раза за ужином. И два за завтраком, и то ты уходил раньше, даже кофе, который я тебе варила, не допивал. Ты встаешь до того, как я просыпаюсь, и приходишь, когда я уже сплю.

Я не стал возражать, потому что прекрасно понимал, что она права. Надо было дать ей выговориться.

— Я понимаю, что у тебя дела, — продолжила она, и к обиде в ее голосе примешалась еще и злость. — Я всегда понимала, что у тебя дела. Еще до свадьбы. Но сейчас другое.

Все-таки ревность? Думает, что я ей изменял, когда не был дома? Да в общем-то, ничего такого не было, я просто ночевал в задней комнате социального клуба, потому что было уже слишком поздно, и мне не хотелось идти домой и будить ее своим приходом.

— Почему другое? — все-таки спросил я.

— Это другое, потому что я теперь твоя жена, — сказала она. — Не девушка, которая живет у тебя, Чарли. Жена. И я не понимаю, что это значит, потому что ничего не изменилось. Я по-прежнему сижу одна и жду, когда ты приедешь.

Она снова помолчала, после чего сказала:

— Роуз говорит, Винни тоже весь утонул в работе, но чем именно занят, не говорит. Она-то, правда, спокойнее, говорит, что это такая жизнь, и что мы знали, что выбирали. Может быть, но мне от этого не легче.

— Роуз права, — сказал я. — Это такая жизнь.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю, что она права. Но все эти люди в дорогих костюмах, с которыми мы общаемся. Они называют тебя боссом, это означает, что ты — главный. Так почему ты стал работать еще больше?

Как бы это смешно ни было, но именно потому что я босс. Да, мне больше не надо ездить лично и собирать долю с каждого лавочника. Впрочем, я этого и не делал, с этим вполне себе справлялся Бруни, а теперь Биандо и люди под его началом. Только вот работы лишь прибавилось, только задачи теперь были гораздо более высокого уровня.

— Потому что я босс, — ответил я. — Босс не знает отдыха, так всегда бывает. Я должен сделать так, чтобы все работало, как должно.

— Босс не знает отдыха, да. Я… Я не прошу тебя бросить все и сидеть дома со мной. Я просто хочу понимать, что происходит, Чарли. Хоть немного. Иначе я чувствую себя мебелью в этой квартире.

Она говорила с плаксивой интонацией, вместе с ее словами струилась обида. И она не выдавливала ее из себя, она в действительности так себя чувствовала.

— Ты не мебель, — сказал я.

— Тогда объясни мне, — сказала она уже громче, и в ее глазах появились слезы. — Объясни мне, что происходит. Это ведь и меня касается, в прошлый раз ты заставил меня несколько недель просидеть в квартире.

— Это опасно, — сказал я. — Если начнется что-то серьезное, тебя могут прижать. Ты знаешь, что часть моих доходов идет из нелегальных источников, и если от своих коллег я могу тебя защитить, то вот от полиции это сделать будет гораздо сложнее.

— Я не хочу знать всех деталей, — она выдохнула. — Просто объясни, что происходит, и почему ты каждый день уезжаешь с утра и возвращаешься вечером с таким лицом, будто мир рушится.

Я посмотрел на нее, а она на меня. Прямо, не плакала, просто ждала ответа. Это было хуже, чем если бы она заплакала или закричала. Просто взгляд человека, который устал ждать и хочет наконец понять.

Я открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент оркестр по радио закончил свою пьесу, диктор что-то сказал, и потом началась музыка. И голос.

Гэй замерла — это был ее голос.

Я узнал запись сразу — та самая пластинка, которую они записывали в феврале. Голос по радио у нее звучал иначе, чем вживую — немного глубже, и с французским акцентом. Но это была песня, которую она писала сама.