Но я помню, как он давился тем пиде.

А я помню, как потом ел макароны, не солёные вообще, с таким выражением, будто наконец понял, что такое жизнь.

— Молодец, — прорычала женщина.

Она принесла сладости — пахлава, лукум, печенье с кунжутом. Подошла к каждому, налила чай.

Всё чётко, без слов, как будто в голове у неё таблица: «кто сколько съел и что о нём подумать».

Мехмет заулыбался ещё шире.

Откинулся на подушку.

— Мне нравится жить в России. Всё хорошо. Работа есть. Стабильно. И рядом… Лариса.

Я подняла глаза.

Он сказал это с такой интонацией, будто я — это главный бонус к жизни в холодной стране.

Он посмотрел на меня, как бы между делом, а я улыбнулась.

Широко.

Почти искренне.

— Ну конечно, — подтвердила я, — Всё как нельзя лучше.

И потянулась за пахлавой.

Внутри меня уже булькало от сахара, усталости и желания достать чемодан, но я держалась.

Лариса

Утро в турецком доме началось как по расписанию: петух где-то крикнул, кондиционер тарахтел в полудрёме, во дворе уже пекло.

Я проснулась раньше него.

Сидела на краешке кровати, в пижаме с надписью "Sweet dreams, liar", потягивала воду из бутылки и ждала.

Ждала свой момент.

Мехмет проснулся довольный.

Потянулся, зевнул, поцеловал меня в щёку — уже с привычкой.

Словно ничего не было.

Как будто это и правда наша совместная романтическая поездка, а не медовый удар по нервам.

— Сегодня на море? — спросил он потом, как школьник, которому пообещали мороженое.

— Конечно, — ответила я. — Отдохнём, загорим… Освежимся.

Он засуетился.

Начал рыться в вещах.

— Где мои плавки? Красные. С ананасами. Ты, кажется, паковала…

Я встала, открыла чемодан, вытащила аккуратно сложенные вещи. Передала ему шорты.

Смотрю в глаза.

Молчу.

Он берёт, разворачивает…

И замолкает.

Тишина.

Шорты всё ещё красные.

Всё те же ананасы.

Но теперь — с вентиляцией.

Аккуратные дырки по обеим сторонам, ровно там, где мужская уверенность особенно уязвима.

Прямо на яичках.

Сквознячок из истины.

— Что это?.. — спрашивает он глухо.

— Моль, — отвечаю с выражением лица женщины, пережившей гораздо больше, чем кулинарные курсы, — Съела.

Или турецкая карма.

Кто разберёт?

Он поднимает взгляд.

Я улыбаюсь.

Не злорадно.

Спокойно.

Как врач, сообщающий диагноз.

— А футболка?.. — Он судорожно роется в чемодане. — Белая. Любимая…

Достаёт. Видит пятно. От вина. Размытое, тёмное, как совесть.

И рядом записка.

Маленькая. Аккуратная.

"Носи с гордостью. А лучше — не носи вообще."

Он молчит.

Присел на кровать. Смотрит в шорты.

В лицо читается много чувств. Основное — ступор.

— Лариса… это что?..

— Это правда, Мехмет. В компактной, удобной упаковке. Ты же любишь комфорт.

Я встаю.

Потягиваюсь.

Берусь за солнцезащитные очки и широкополую шляпу.

— Ты идёшь? Или будешь пересчитывать ананасы?

Он снова смотрит на шорты. Переваривает.

Я слышу, как его мама зовёт снизу:

— Меееехмеет! Завтрак готов!

— Передай ей, — говорю я, — что у её сына сегодня лёгкий сквозняк в жизни. Пусть не простынет.

Я выхожу на террасу.

Солнце светит ярко.

У меня хорошее настроение.

Очень.

Пожалуй, лучшее за последние полгода.

А у него — дырки.

В шортах.

И в иллюзиях.

Не успела я спуститься на террасу и налить себе чаю, как сверху донёсся нервный возглас:

— Лариса!

Секунда паузы.

— Ларисааааааа!

Я вздохнула. Медленно повернула голову.

На лестнице стояла она.

Турецкая мама.

В халате, с поджатыми губами и выражением на лице, как будто я лично разбила ей фарфоровую вазу времён Османской империи.

— Это что такое?! — взвизгнула она, вытягивая перед собой…

Да.

Эти самые шорты.

С дырками.

В двух стратегических местах.

За ней маячил Мехмет, бледный, как айран в стакане, с таким видом, будто он хочет исчезнуть в ковёр и стать частью узора.

— Это… — она дрожащим голосом обратилась то ли к шортам, то ли к небу, — это же те самые трусики! Я ему покупала! С ананасами! С любовью!

Я поставила чашку на блюдце. Очень аккуратно.

Смотрю. Молчу.

— Кто?! Кто это сделал?! — продолжала мама, вжав в ткань руки, как будто пытается реанимировать добродетель. — Это же… это же оскорбление! Преступление против сына! Сквозные раны! В плавках!

Мехмет сделал робкий шаг вперёд:

— Мама… пожалуйста…

— Нет! — отрезала она, повернувшись к нему с такой страстью, будто сейчас отшлёпает невестку тапком. — Это не ты сделал! Ты не мог!

Это она! — и ткнула пальцем в меня. — Она! Почему?! Почему?!

Я встала.

И подошла ближе.

Смотрю ей прямо в глаза.

— Знаете, а я думала, вы заметите. Там, между прочим, работа тонкая. Почти ювелирная. Ножнички, аккуратность, тепло души. И, знаете, это не трусики. Это предупреждение, что я его как тузик грелку.

Мама села. Просто опустилась на подушку, как опера на третий акт.

Подхватилась за сердце.

— Ах… у меня давление… я это чувствовала…

Он изменился. Он стал… резкий. Секущий.

Мехмет пытался как-то шептать, что «всё хорошо», «мама, не надо», но было поздно.

Сцена шла.

И зрители — соседи за забором — уже, возможно, слушали.

— Я его растила! С любовью! Кормииила! А он… а теперь… теперь дырки! КАК….

Я подошла ближе, положила шорты на стол рядом с её блюдцем.

— Пусть будут в доме. На память. Как символ. Он вам потом объяснит. Если решится.

Мехмет молчал.

Он знал.

Знал, что началось.

А я?

Я улыбнулась.

Взяла себе ещё пахлавы.

И вернулась на террасу.

Отличное утро.

Драма. Комедия.

А я — в главной роли.

Лариса

Ночь. Турецкая.

Звёзды как вырезанные дырки в чёрной ткани.

Воздух стал хоть немного терпимее, и я вышла на террасу — проветрить голову после дня, полного дыр, театра и сладкого, которое не заедает обиду.

Села на лавку у ворот.

Тихо. Пахнет пылью, жаром и жасмином.

Сижу, думаю.

На душе странно — вроде легче, но и щемит.

Не от любви — от всего.

От ситуации, от усталости, от того, что даже моя собственная месть пахнет маминой драмой.

Рядом скрипнула калитка.

Выходит он — младший брат Мехмета.

Айхан, двадцать лет, вечно с наушниками, в майке со Стичем.

Он подошёл молча, сел рядом.

Минуту просто сидел, как будто тоже курил душой.

— Не спится? — решила спросить я.

— Нет… Я часто выхожу ночью. Ночью люди тише.

Кивнула.

Логично. Все же спят.

— Ты… — он замялся, потом посмотрел в сторону, потом снова на меня. — Ты не грусти, Ларисочка…

Он так протянул моё имя — «Ларисо-о-очка», будто пробовал его на вкус.

— Ты хорошая… Мне всегда ты нравилась.

Я чуть не подавилась воздухом.

— Чего?

Он вздохнул.

— По секрету. Мехмет не ценит. Он… как сказать… тормоз. Ты сильная, ты светишься, а он — не видит. Не смотрит. Только говорит. Всегда говорит. Но не слышит. А ты смешная… и… ты пахнешь лимоном.

— Ты нюхал меня?! — не выдержала я от шока.

Он покраснел.

— Я просто… замечаю. Я для тебя даже русский учить стал! Это труднааа…

Я рассмеялась.

Я тоже турецкий учила с репетитором, чтобы слушать свекровь и понимать о чем с ней муж по телефону говорит.

Да вот пригодилось.

Вот так, среди ночи, с видом на трассу и далёкие огни посёлка, сижу с философом в смешной футболке, который признаётся мне в симпатии и жалуется на брата.

Шок контент.

— Айхан, — ухмыльнулась я, — хочешь, будешь моим вторым мужем?