Смотрю ещё несколько секунд. Он говорит, она смеётся, он кивает.

А у меня внутри — лимит.

На любовь. На глупость. На слепоту.

Как будто сердце, устав ждать и верить, просто выдало: превышено.

Я допиваю шампанское. Глоток за глотком. Горло немного жжёт, но мне всё равно. Пусть пузырьки делают вид, что праздник продолжается. Пусть в крови останется не только злость, но и что-то лёгкое.

Ставлю бокал на стол. Чётко. Спокойно.

Поднимаю глаза.

Он меня не замечает.

А я его вижу.

Вижу всё.

И уже не та Лариса, что пришла сюда как юрист.

Теперь я — женщина, которой изменили.

И которой ещё придётся объяснить, почему он сделал самую большую ошибку в своей жизни.

Дом встретил меня тишиной и духотой. Как и положено квартире, где воздух ещё не знает, что теперь здесь снова живёт только одна женщина.

Я скинула туфли, не попадая в полку, зашла в кухню, открыла холодильник, вытащила бутылку вина — ту самую, что мы купили "на вечер вдвоём", с этикеткой, где нарисован виноград и ложь.

Открыла. Без церемоний.

Хлоп — и пробка в потолок. Пусть будет дырка. Всё равно я тут уже не хозяйка, я тут — пострадавшая сторона.

Сделала глоток. Молча.

Вино крепкое, с горечью. Как раз под настроение.

Зашла в спальню. Достала чемодан. Большой, с турецкими наклейками, как насмешка.

Смахнула одну слезу. Только одну. Не потому что сильная — потому что остальное пока держится злостью.

Открыла шкаф.

Мои вещи — в одну сторону. Его — в другую.

Соберу всё. Всё до трусов. Пусть едет к мамочке. Пусть та сама разбирается, как это — жить с любимым сынком, который врет лучше, чем жарит шашлык.

Его купальные шорты. Те самые, что я гладила перед каждой поездкой. Красные, с синими цветами. Красиво, конечно.

Я смотрю на них и улыбаюсь. Тихо. По-змеиному.

Берусь за ножницы.

— Ну что, Мехмет, — говорю я вслух, — будет тебе свежесть не только в душе, но и… сквознячок в шортах.

Аккуратно, как по выкройке, вырезаю дырки. Прямо на яичках. Пусть походит.

Пусть скажет, что моль.

А я скажу, что моль у нас с характером.

Складываю его вещи в вакуумные пакеты. Плотно, с любовью. Чтоб не вскрыл до самой Антальи. Пусть приедет, откроет — а там: шорты на решето, футболки с вином, носки по одному.

Кстати, про футболки.

Берусь за белую. Самую любимую. Он в ней любил по утрам кофе пить и говорить: «Любимка, ты у меня лучше всех».

Достаю бутылку. Половина ещё есть.

Поливаю аккуратно. От плеча до подола. Пусть мамочка посмотрит, как её сынок опрятен. Пусть сядет, погладит и подумает, что её сыночка кто-то очень красиво проклял через «винтаж».

Складываю всё обратно. Закрываю чемодан. Вешаю на ручку записку:

"Турция тебя ждёт. Но я — больше нет."

Всё.

Готово.

А теперь — душ. Холодный.

И, возможно, ещё один бокал. Или два.

Лариса

Я намылась, а он явился.

— Я сделаю пиде, — предложил он, будто не исчезал на полдня и не возвращался с привкусом чужой губной помады.

Я лишь кивнула, устраиваясь за столом, будто это и правда обычный вечер.

На кухне запахло тестом и специями.

Он расставлял миски, доставал фарш, включал духовку.

Вёл себя как всегда, ни одна морщина не поехала по лицу. Как будто всё в порядке. Как будто мы — нормальная пара, у которой просто обычный вторник.

Я смотрела на него и не могла не думать — вот он. Мужчина, которого я выбрала.

Сама.

Сердцем.

Не головой — голова бы такого не посоветовала.

Вспомнила, как всё началось. Год назад. Аланья. Отпуск. Солнце, жара, влажный воздух и море, которое оказалось глубже, чем я рассчитывала.

Я, как дура, пошла плавать после ужина, наелась арбуза, свело ногу, начала паниковать.

Он вытащил меня из воды, как из кино: крепкий, смуглый, волосы назад, глаза добрые. Обнял, накинул полотенце, говорил что-то на ломаном русском и всё время улыбался.

Я влюбилась мгновенно.

Как девчонка.

Как будто мне не тридцать пять и диплом с отличием, а восемнадцать и розовые кроссовки с сердечками.

А потом — всё быстро. Он звал в кафе, держал за руку, целовал в лоб, называл «пончиком» и говорил, что таких, как я, у них дома на руках носят.

Мы поженились через три недели. Турецкая свадьба, танцы, мамина пахлава и племянники, которые мне аплодировали, когда я встала на табуретку с бокалом.

Я была счастлива.

Думала, что вот он — доблестный, заботливый, мужской.

Что вытащил меня из воды не только тогда, но и по жизни тоже вытащит.

А он... натура у него оказалась другая. Блядская.

Пока я в Туле боролась за чужие браки, он устроил свой театр на стороне.

Улыбался в глаза, гладил по плечу, а потом...

А потом был "друг".

И блондинка.

И кафе, в котором я увидела всё, что нужно было понять.

А сейчас он тут, в фартуке, месит тесто, как будто готовит праздник.

Для кого?

Для меня?

Я смотрю, как он раскатывает лепёшку, и думаю, что если бы у меня было больше злобы, я бы подсыпала ему в фарш свои ощущения.

Щепотку боли, столовую ложку разочарования и грамм так триста обиды.

Но я молчу.

Я жду.

Пусть готовит.

Пусть думает, что всё хорошо.

На десерт у нас будет правда.

Он на секунду вышел в коридор — проверить духовку, принести салфетки, или, может, отправить сообщение той самой блондинке.

А я осталась на кухне с его будущим пиде.

Оно лежало на противне, пузатое, свежее, почти готовое. Только мяса сверху многовато — я всегда говорила, что перебор со специями, а он вечно: «Надо, чтобы сочно, пончик мой».

Я глянула на дверь — никого.

Повернулась к столу. Взяла солонку.

— Ну что, мой доблестный рыцарь, — прошептала я, — получай дольку реальности.

Засыпала. Щедро. Сверху, внутрь, в мясо.

Как будто не солью, а опытом. Каждая крупинка — за ложь, за кафе, за «у друга был».

Быстро поставила солонку обратно, поправила полотенце, села за стол — будто никуда не вставала.

Он вернулся через минуту, улыбаясь все доделал.

— Готово. Как у мамы.

Ага. У мамы. С сюрпризом.

Он достал пиде из духовки, разрезал, выложил на тарелки, полил сверху йогуртовым соусом — всегда старался, чтобы красиво. Сел напротив. Смотрит, будто всё у нас хорошо.

— Приятного аппетита, пончик, — произнес он, протягивая мне тарелку. — Я думал, может, поговорим про поездку? Ты ведь хочешь в Бодрум или Кемер?

Я кивнула, отрезая маленький кусочек — больше для вида.

— Конечно, хочу. Я же обещала твоей маме, что приеду. Она уже наверняка всё приготовила. Наверное, и подушки вышила.

Он радостно закивал, поднёс к рту кусман, откусил.

Медленно.

Жует.

Глотает.

Замирает.

— Слушай, — хрипит он, — как-то… сильно солёно, что ли?.. Или у меня язык обжёгся?

Я пожала плечами.

— Плохая примета, — говорю я ухмылясь, — Пересоленное мясо. Говорят, если ешь такое в доме жены, значит, тебе есть, что скрывать.

Он посмотрел на меня с тревожным выражением, но тут же улыбнулся, будто шутка.

А я подняла бокал и чуть наклонила голову:

— Ну что, за честность?

Он склонил бокал в ответ.

И глотнул.

А у меня на губах — улыбка. Не от вина. От того, как хорошо идёт прелюдия к большому финалу.

Лариса

Он уснул быстро. Как обычно.

Как будто у него не измена, а ужин с другом.

Как будто не грех за спиной, а пара бокалов вина.

Лёг, повернулся ко мне спиной, сказал:

— Спокойной ночи, пончик мой, — и захрапел через две минуты, даже не дождавшись, пока я сниму сережки.

Я лежала рядом, под одеялом, уставившись в потолок.

Комната полутемная, лунный свет скользит по стене, как будто нарочно показывает мне: вот твоя жизнь, смотри.