На сей раз Миллс оскалился по-волчьи:

– Я думал, мой дорогой Росс, полиции всегда есть дело до таких событий!

Я вздохнул.

– Где находится тот дом? У вас есть адрес?

– Конечно нет! – заорал он. – Дом стоял на краю пустоши! Рядом была роща… По моим прикидкам, построили его около ста двадцати лет назад. Я постарался описать его как можно подробнее.

– И вы хотите, чтобы я его нашел?

– Я сказал вам день, когда произошло убийство, – парировал Миллс. – Вы приблизительно знаете, где находится дом. Проклятие! Ведь вы сыщик! Неужели мне еще и понукать вас? Дом показался мне довольно старым; возможно, когда-то там в самом деле был постоялый двор, а потом там поселился тот старик… Скорее всего, дела его шли неплохо, но он уже давно ушел на покой. Во всяком случае, обстановка в гостиной была дорогой. Да и девушка явно не бедствовала, была из хорошего общества…

Надзиратель расхохотался:

– Ну да, девушка из хорошего общества придушила старичка подушкой!

Миллс смерил его испепеляющим взглядом и повернулся ко мне:

– Теперь я подпишу документ. Вы с ним… – он ткнул пальцем в надзирателя, – тоже распишитесь как свиде тели.

Мы расписались.

– Больше я вас не задерживаю. – Миллс внезапно сделался усталым. – Я все рассказал, очистил совесть. Теперь все зависит от вас.

Я сложил признание и сунул его в нагрудный карман.

– Может быть, вам что-нибудь принести? Хотите книгу?

– Нет-нет. – Миллс покачал головой. – Вот только… если можно, еще кофе. – Он вскинул на меня глаза. – Не хочу засыпать, – пояснил он, – особенно сейчас. Скоро я усну навеки. – Он помолчал. – И потом, он за мной следит.

– Я обязан за тобой следить! – обиженно ответил надзиратель. – Работа у меня такая. Типы вроде тебя способны и палача обдурить. – Повернувшись ко мне, надзиратель объяснил: – Бьются головой о стену или разрывают рубаху на полосы, плетут веревку и вешаются сами, если их не удержать.

– Да я не о тебе, – отмахнулся Миллс. – Я вот о ком! – И он указал на противоположную стену.

– Совсем спятил, – доверительно прошептал мне надзиратель и постучал себя по лбу грязным пальцем. – Такое тоже случается, знаете ли.

Но я знал, кого видит Миллс.

– Принесите ему еще кофе, – тихо распорядился я.

Надзиратель кивнул.

– Эй, Росс! – окликнул меня Миллс, когда мы уже стояли на пороге. – Я еще кое-что вспомнил. На крыше дома я заметил флюгер в виде какого-то зверя, может быть лисицы с вытянутым хвостом. В грозу он все крутился и крутился.

Надзиратель закрыл камеру и запер ее на ключ. Потом вопросительно посмотрел на меня.

– Ну, и что нам теперь делать, сэр?

– Я должен немедленно поговорить с начальником тюрьмы, – ответил я.

– Да что вы, мистер Росс, начальник уже ушел домой. Сейчас он, наверное, ужинает или решил после службы выпить стаканчик бренди…

– Тем не менее придется его побеспокоить. Он должен узнать обо всем сегодня, сейчас же. Завтра будет уже поздно.

– Да, – глубокомысленно заметил надзиратель, кивая. – Это уж точно.

Начальник тюрьмы в самом деле оказался дома. Более того, у него были гости. Так что я не только побеспокоил его в неурочный час, но и вытащил из-за стола. Дамы уже удалились в гостиную, а джентльменам подали портвейн и сигары. И тут появился я, растрепанный и взъерошенный, и потребовал, чтобы меня немедленно проводили к хозяину. Надо отдать должное начальнику тюрьмы: он согласился принять меня в своем кабинете и уделить мне десять минут.

И вот он сидел передо мной, в ослепительно-белой накрахмаленной рубашке с запонками и безупречном черном фраке. Лицо у него разрумянилось от сытной еды и хорошего вина; кроме того, погода стояла промозглая, и в кабинете горел камин. Потянув ноздрями, я уловил аромат сигары и невольно вспомнил «Рождественскую песнь» Диккенса – моя жена Лиззи очень любит ее читать. Конечно, время года было другое, и на лбу у него не было венка из остролиста, но во всем остальном начальник тюрьмы напомнил мне духа нынешних Святок.

А я олицетворял святочного духа прошлых лет и духа будущих Святок, ведь я рассказывал о старом убийстве и скорой казни.

Начальник тюрьмы внимательно выслушал меня, а затем прочел показания Миллса. Потом положил их на стол и тяжело вздохнул.

– Дорогой мой, – сказал он, – похоже, вечер у вас выдался трудный. Хотите бренди?

– Вы очень добры, но я вынужден отказаться. Я и так поздно попаду домой; не хватало еще, чтобы от меня пахло бренди! – сокрушенно ответил я.

Начальник тюрьмы расплылся в улыбке.

– Послушайте, инспектор Росс. Вы совершенно правильно поступили, что поставили меня в известность. Но сейчас настоятельно прошу вас ехать домой, к жене, к остывшему ужину. А потом ложитесь спать и выкиньте все из головы. Откровенно говоря, здесь ничего не поделаешь.

– Утром Миллса необходимо еще раз допросить, – возразил я. – И под надежной охраной отвезти в Патни, чтобы он помог нам найти тот дом…

Начальник тюрьмы взмахнул холеной рукой:

– Дорогой мой, никакого дома нет! И никакого убийства он в окно не видел. Как там говорил добрый доктор Джонсон? Когда человек знает, что через две недели его повесят, у него чудесным образом обостряется ум. Похоже, у мистера Миллса разыгралась фантазия.

Я протестующе кашлянул.

Начальник тюрьмы покачал головой:

– Послушайте, Росс, заключенного Миллса повесят завтра утром. Возможно, он в самом деле неплохо держится и скрывает страх. Но последний миг близок, и все его чувства обострились. Он готов на что угодно, лишь бы отсрочить ужасное событие. Выиграть несколько часов, несколько дней… Даже такая малость для человека в его положении существенна… Допустим, – продолжал он, – Миллс сделал свое признание не в камере смертников, а на свободе, когда еще не был запятнан преступлением. Допустим, шестнадцать лет назад он пошел в ближайший полицейский участок и сообщил обо всем, что, по его словам, видел в Патни. Надеюсь, вы со мной согласитесь: даже в том случае любой полицейский первым делом постарался бы понять, что за человек выдвигает такое необычное и серьезное обвинение. Хорошая ли у него репутация? Пользуется ли он уважением в своих кругах? В трезвом ли он уме? Способен ли он на опрометчивые поступки? И только если представитель закона придет к выводу, что верить такому свидетелю можно, что он не пьян, не безумен и никому не хочет отомстить, – только в таком случае полиция бросит на расследование дела значительные силы и средства. Разве я не прав?

– Вы правы, – нехотя согласился я.

– Итак, как же вы сами сегодня ответили бы на мои вопросы о личности Миллса? Достоин ли он доверия?

– Ваши доводы весомы, сэр, – ответил я. – Скорее всего, я бы тоже не спешил верить ему на слово. Но я не могу не обращать внимания на слова любых свидетелей, которые сообщают об убийстве.

– А я не могу беспокоить министра внутренних дел в такое время с вашим делом! – Начальник тюрьмы помахал передо мной показаниями Миллса. – Перед нами домыслы отчаявшегося человека. Инспектор Росс, ваша добросовестность делает вам честь. Но я привык иметь дело с людьми, которым вынесли смертный приговор. Поверьте, все они боятся. Они похожи на утопающих, которые барахтаются в воде и хватаются за любые обломки, лишь бы остаться на поверхности и не умереть. Поверьте, мой дорогой Росс, это так, и расследовать здесь нечего.

Наверное, начальник тюрьмы понял, что его доводы меня не убедили. Он наклонился вперед и серьезно продолжал:

– Миллс умный малый. За последние несколько недель я успел немного узнать его. У него любопытный характер; можно подумать, что он последний, кто очутился в таком положении. Вы, Росс, тоже узнали его за время следствия и суда. Но вот что главное… – Начальник поднял палец. – Он тоже успел узнать вас!

Так оно и было. Я почувствовал, что заливаюсь краской. Начальник развалился в кресле и продолжал, размахивая правой рукой, как фокусник: