© 2014 Ann Granger

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление

Пер. с англ. А.В. Кровяковой

В моем путеводителе 1818 года о Патни говорится следующее: «Деревня в Суррее, в четырех и трех четвертях мили к юго-западу от Лондона, красиво расположена на южном берегу Темзы, через которую перекинут деревянный мост, соединяющий деревню с Фулемом».

Этот деревянный мост построили в 1729 году, несмотря на возмущение паромщиков, которых мост лишил заработка.

Через пятьдесят лет после выхода в свет путеводителя, в 1868 году, когда события привели в Патни Бена Росса и его жену Лиззи, на другой берег они по-прежнему переходили по старому деревянному мосту. Патни оставался большой деревней, несмотря на то, что жителей в нем заметно прибавилось. Хотя отдельные семьи жили в крайней нужде, Патни издавна привлекал людей состоятельных, которые возводили там большие дома и окружали их красивыми садами. Деревянный мост заменили каменным лишь в конце XIX столетия, когда начались неизбежные перемены, вызванные ростом населения.

Тем, кто пишет исторические романы, труднее всего бывает воссоздать место действия так, чтобы сохранить его дух без ущерба для сюжета. Наверное, отдельных тропинок, о которых я пишу, не было на самом деле, хотя кто знает? Во всяком случае, надеюсь, что мне удалось правдиво описать старый Патни, не слишком отклоняясь от истины.

От всей души благодарю за доброту Эйлсу Ньюби и Майкла Булла из прихода Святой Марии. Они очень помогли мне, ответив на многочисленные вопросы о кладбищах Патни Викторианской эпохи.

– Впервые я увидел Фрэнсиса Эпплтона почти сорок лет назад, когда мы с ним учились в Оксфорде, – начал Джеймс Миллс. – Помню, стоял необычно теплый весенний день, и я гулял по берегу Черуэлла, неподалеку от моста Магдалины. Многие тоже вышли погреться на солнышке и погулять по лугам, как и я. Мимо проходили самые разные суда: гребные шлюпки, плоскодонки и так далее. Одни скользили по воде гораздо быстрее других!

Миллс помолчал, взгляд его затуманился; он перенесся в далекое прошлое. Через крошечное окошко почти не проникал свет. На столе тускло горел огарок свечи; две наши тени плясали на стенах. Последний раз я видел Миллса на скамье подсудимых в уголовном суде Олд-Бейли. В тюрьме он изрядно похудел, хотя по-прежнему оставался крепким и выглядел неплохо для своих шестидесяти с лишним лет.

Я надеялся, что на следующий день палач подойдет к делу добросовестно. Не хотелось думать, что Миллсу предстоит последнее страдание, что он будет болтаться в петле, дергаясь и хрипя. Хотя Колкрафт, палач Ньюгейтской тюрьмы, был человеком опытным и казнил очень многих, за ним тянулась дурная слава. Он любил помучить приговоренных. Если казнить Миллса будет он, едва ли несчастного ждет быстрый и безболезненный конец; я слышал, что Колкрафту даже приходилось дергать приговоренных за ноги, чтобы ускорить дело. Возможно, сам он считал, что оказывает казненным услугу. Я придерживался иной точки зрения.

Не только поэтому в тот вечер я так неохотно согласился поехать в Ньюгейт. Тюремный запах проникает во все поры, и избавиться от него удается не сразу – обычно на это нужно дня два. Немытые тела, прогорклый жир, на котором там готовят пищу в огромных котлах, спертый воздух из-за отсутствия вентиляции… Но главная составляющая – отчаяние, оно пахнет по-своему. Все это пропитывает одежду, кожу и волосы. Даже после мытья еще какое-то время ощущаешь характерную вонь… А в камере смертников, куда меня проводили, атмосфера была еще более зловещей и тягостной. Как будто сама смерть сидела с нами в своих гниющих лохмотьях и ухмылялась, слушая наш разговор.

Миллс вздрогнул; он вспомнил, где находится, и раздраженно спросил:

– Инспектор, вы меня слушаете?

Я заверил его, что слушаю, и попросил продолжать рассказ без ненужных проволочек.

– Ну да, – Миллс безрадостно улыбнулся, – вам не терпится поскорее вернуться домой к жене – у вас, наверное, есть жена – и к детям. Хотите скорее сесть за семейный стол…

Я чуть не отрезал: да, в самом деле, я бы сейчас спокойно ужинал дома, если бы Миллс не попросил меня приехать к нему в тюрьму, но промолчал. Миллс держался очень хладнокровно, и я пришел в замешательство. В конце концов, я в любой миг мог выйти оттуда, а он – нет. Поняв, что мне не по себе, Миллс возобновил рассказ:

–Итак, инспектор Росс, я рассказывал, как встретил Эпплтона. Я беззаботно гулял по берегу реки. Вдруг из-под моста показалась плоскодонка. На корме стоял молодой парень и отталкивался шестом. Он ловко подвел плоскодонку к берегу. Парень был моим ровесником – двадцати с чем-то лет, светловолосый, со спортивной фигурой. Откровенно говоря, куда больше внимания я обратил на его пассажирку. Очень хорошенькая девушка сидела на носу и громко смеялась. На ней было белое муслиновое платье, помню, с довольно низким вырезом. В те времена женщины еще не начали уродовать себя кринолинами. Тогда в моде были платья со струящимися многослойными юбками; они очень мило шуршали при ходьбе. На руках у незнакомки были длинные белые перчатки, на голове – широкополая шляпа из итальянской соломки с синими лентами. Шляпа защищала ее от солнца. Из-под шляпки выбивались густые темные кудри. В руках девушка вертела зонтик. Род ее занятий определить было нетрудно. Передо мной была одна из многих девушек легкого поведения. В те времена в Оксфорде таких хватало, и, наверное, хватает до сих пор. Белое платье и перчатки не могли сбить с толку. Она так громко и откровенно хохотала, так лукаво смотрела на своего спутника и вертела зонтиком… Я словно и сегодня вижу ее перед собой. Светловолосый парень улыбался, как моряк в отпуске. Я ему позавидовал… – Миллс снова замолчал и широко улыбнулся. – Ее я, к сожалению, больше не встречал. Зато Эпплтона увидел всего через пару дней; он спешил, видимо опаздывал на лекцию, и был один. Студент, который шел со мной, окликнул его и представил нас друг другу. Вот так я официально познакомился с Фрэнсисом Эпплтоном. То был зловещий день!

– И теперь, – подхватил я, – вы вызвали меня сюда, чтобы в последний момент заявить, что не вы убили его с особой жестокостью на прошлый Михайлов день и я арестовал не того человека!

–Нет-нет, инспектор Росс.– Миллс поднял руку, пресекая мои возражения.– Ни в коем случае. Вы арестовали того, кого надо. Я не отрицаю, что перерезал ему горло ножом для мяса. Чуть раньше тем же ножом мы нарезали традиционного гуся, которого нам принесли из трактира… Холодные остатки нашего ужина стояли на столе. Сначала я схватил нож в приступе ярости и ударил его в горло, но он не умер, и мне пришлось продолжать. Я несколько раз ткнул его в дыхательное горло, а он хрипел и размахивал руками, и на губах у него пузырилась кровавая пена. Наконец мне удалось перерезать артерию, и ему пришел конец. Кто бы мог подумать, что убить человека так трудно? Да, я убийца, и завтра утром меня ждет последняя прогулка. От моей камеры до эшафота совсем недалеко… Я слышал, как сколачивали помост – в тюремном дворе, а не на улице. Верно?

– Да. Во исполнение недавнего указа вас одного из первых казнят в стенах тюрьмы, а не публично, так что радуйтесь…

Подходя к тюрьме, я не увидел выкрашенных в черное барьеров, которые раньше ставили за день до казни, чтобы сдерживать толпу, пришедшую поглазеть на представление. Не было и жадных до зрелищ зевак, которые нарочно приходили загодя, чтобы занять лучшие места, и всю ночь пили и играли в азартные игры. И все же я не сомневался, что с рассветом у тюрьмы все равно соберется толпа. Зеваки будут жадно прислушиваться к тому, что творится за толстыми стенами – пусть даже самой казни они не увидят. Они будут ждать, пока кто-нибудь не выйдет и не прибьет к воротам извещение о состоявшейся казни. Потом они, наверное, прокричат «ура!». Может быть, палач Колкрафт сделает свое дело быстро – ведь у него теперь не будет зрителей. Он, несомненно, работал на публику, а толпе всегда нравилось смотреть, как жертва дергается в петле.