– Я рассказываю только о том, что видел! – раздраженно ответил Миллс. – Да, в камине горел огонь. Дождь в самом деле попадал в дом через трубу, и пламя мерцало, то разрастаясь, то уменьшаясь; иногда оно почти гасло. Учтите, не только огонь был источником света. На столике горела и керосиновая лампа. Мерцание лампы – вот что привлекло меня с улицы. Поверьте, я различал все, что происходило внутри, довольно ясно. Это важно, я видел то, что видел, а не придумал!

–Что же вы видели?– спросил я.– Давайте покороче, не то у меня скоро кончится бумага.– Несмотря на резкие слова, я уже был захвачен его рассказом. Я и сам словно очутился на продуваемой всеми ветрами вересковой пустоши. Я слышал, как капли дождя стучат по пересохшей земле, и прижимался носом к мокрому стеклу. Что же такого ужасного увидел он, если теперь не хотел встретиться со смертью, не сняв камень с души?

Моя досада нисколько не задела Миллса. Он знал, что рыбка – то есть я – попалась на крючок, и неторопливо подсекал.

– Я увидел, что в кресле дремлет пожилой джентльмен. У него были седые волосы; у подлокотника стояла трость. Несомненно, камин затопили ради него. Я постучал, но он не проснулся, да я и не особенно надеялся его разбудить. И вдруг дверь отворилась, и в комнату вошла молодая женщина. Я надеялся, что кто-нибудь, возможно горничная, придет, чтобы подбросить дров в камин. Но сразу понял, что передо мной не горничная, а молодая дама из общества. На вид ей было лет двадцать с небольшим. Я запомнил ее платье, бежевое или светло-розовое, с кружевным воротником и манжетами. Волосы у нее были завиты по моде того времени – наверное, вы можете себе представить ее прическу. Она немного постояла в дверях, глядя на спящего пожилого джентльмена. Потом подошла к камину.

Может быть, она пришла посмотреть на огонь. Но, проходя мимо кресла, она на минуту-другую остановилась и посмотрела на пожилого джентльмена. Поверьте, Росс, на ее лице не было ни заботы, ни любви. Ее лицо выражало горечь. Ее выражение и удивило, и потрясло меня. Однако раздумывать мне было некогда, по шее стекали струйки дождя, было очень неприятно, поэтому я снова поднял руку, собираясь постучать в стекло. Я надеялся, что мое внезапное появление и лицо за стек лом ее не испугают. Если она закричит, пожилой джентльмен проснется, испугается и поднимется суматоха. Однако, прежде чем я постучал, она вдруг резко отвернулась. Решительно схватила со второго кресла, стоявшего напротив, подушку. Я подумал, что она собирается устроить старика поудобнее, и не стал стучать, чтобы не отвлекать ее. По недомыслию я совершил серьезную ошибку!

Миллс замолчал. Хриплое дыхание надзирателя в тишине казалось неестественно громким. Я записал последние несколько слов и кивнул ему, подавая знак продолжать. Миллс тяжело вздохнул.

– Она накрыла подушкой лицо старика и держала, пока он не умер!

– Хр-рм, – прохрипел надзиратель.

– Вы уверены? – спросил я.

– Так же, как и то, что сейчас, когда мы беседуем, палач проверяет веревку на прочность! Она прижала подушку обеими руками, потом отняла ее и нагнулась к лицу старика – посмотреть, жив ли он. Она даже поднесла ладонь к его носу, чтобы проверить, дышит он или нет.

– Он не сопротивлялся?

– По-моему, он не успел понять, что происходит. Когда она только прижала к нему подушку, он вздрогнул и вскинул руки. Потом слабо дернулся один или два раза – и все было кончено.

– А что же вы? Вы никак этому не помешали? – спросил я.

Миллс пожал плечами:

– Я оцепенел от ужаса. И потом, как мог я ей помешать? Я ведь стоял на улице, и кругом бушевала гроза.

– Вы могли закричать, сильно ударить в стекло, если нужно, разбить окно.

Миллс раздраженно отмахнулся:

– Да-да, как говорится, хорошо махать кулаками после драки. Все мы задним умом крепки. Но все произошло так неожиданно, так внезапно и так быстро… Меньше всего я ожидал увидеть нечто подобное. Согласитесь, подходя к почтенному семейному дому, не ожидаешь стать свидетелем убийства! Я бы, конечно, дал понять, что я рядом, поступил бы так, как вы говорите, если бы догадывался о ее намерениях!

Я кивнул, показывая, что принимаю его объяснения. Миллс глубоко вздохнул и продолжал:

– Довольная тем, что дело сделано, она быстро вышла из комнаты. Входя, она оставила дверь открытой, но потом закрыла ее за собой. Покойник остался один – если не считать меня, нечаянного свидетеля. Я так и стоял, прижавшись лицом к стеклу, словно примерз к нему. Голова старика завалилась набок. Одна рука свесилась с подлокотника, столкнув стоявшую там палку. Росс, он умер, а я словно прирос к месту!

– Вы ведь приехали верхом… Могли бы поскакать в ближайший поселок и поднять тревогу.

– Так я и собирался поступить, клянусь. Я побежал туда, где оставил лошадь, вывел несчастное животное из убежища, где оно немного ободрилось, и вскарабкался в седло. Но из-за грозы я заблудился, и потом, такое видишь нечасто… Должно быть, я скакал кругами, а потом едва не свалился в реку… Прошло довольно много времени, прежде чем я увидел впереди колокольню церкви Святой Марии, лавки и дома.

– Там вы тоже могли поднять тревогу или обратиться к властям.

– Росс, вы не понимаете. По пути у меня было время обо всем подумать. Во-первых, в тех краях живут в основном люди состоятельные. Они не любят, когда их покой нарушают чем-то очень неприятным вроде убийства! Поэтому нелегко было бы достучаться до кого-нибудь и рассказать, что произошло. Я не знал, куда обратиться.

– В Столичную полицию! – отрезал я. – Согласен, в Патни вы могли не сразу найти дежурного констебля. Но помилуйте, вы же добрались до моста! Вам оставалось лишь переправиться на другой берег и сообщить обо всем, что вы видели, первому встречному полицейскому!

– По-вашему, все выходит очень просто, – сердито возразил Миллс. – Допустим, нашел бы я констебля – на том берегу Темзы или на этом. Начались бы вопросы, проволочки. Меня попросили бы вернуться на место происшествия вместе с полицейскими. Я вовсе не был уверен в том, что сразу отыщу нужный дом. Стражи порядка, скорее всего, решили бы, что я вожу их за нос. Ну, нашли бы мы дом и мертвого старика – и что дальше? Новые вопросы. Новые отсрочки. Что, если они попросили бы моих знакомых из Патни поручиться за меня? Кроме того, я понимал, что дело неизбежно окажется в газетах. Так и видел, как репортеры потирают руки от радости! Мне не хотелось, чтобы представители прессы караулили меня у дома и требовали рассказа очевидца. Этого я допустить не мог. Дело, по которому я ездил в Патни, было очень щекотливого свойства. Я… не мог признаться, что побывал в том месте.

Мы с надзирателем переглянулись. Судя по всему, наши с ним мнения совпали. Мы решили, что в Патни Миллс ездил не совсем по делам, точнее, по делам амурного свойства. Миллс не пропускал ни одной хорошенькой женщины. Скорее всего, в Патни он навещал замужнюю даму, может быть, даже жену кого-то из своих знакомых. Замечание Миллса о состоятельных людях, которые там жили и не желали слышать об убийстве, относилось к одному конкретному дому.

Словно прочитав мои мысли, Миллс принялся защищаться:

– Старик умер. Вернуть его к жизни я не мог. Надо было думать о себе…

– И теперь вы хотите, чтобы я расследовал убийство, которое произошло шестнадцать лет назад? Возможно, смерть пожилого джентльмена расследовали по горячим следам…

Миллс покачал головой:

– Я потом довольно долго следил за новостями в газетах. Если бы следствие открыли еще тогда, дело широко освещалось бы в прессе. Наверное, решили, что старик умер естественной смертью. В свидетельстве записали разрыв сердца или еще что-то в таком же роде.

– Тем труднее заниматься вашим делом сейчас! – заметил я. – Возможно, весть об убийстве просто не просочилась в прессу и не стала достоянием гласности. Но смерть констатирует врач; коронер должен вынести вердикт. Значит, сейчас люди, признавшие смерть естественной, должны признать, что могли ошибаться. Зачем им это? Скорее всего, врач, подписавший свидетельство о смерти, будет настаивать, что никакой ошибки не было! И даже если удастся получить ордер на эксгумацию, прошло слишком много времени. И кого сейчас заинтересуют такие давние события?