– Радоваться? – хмыкнул Миллс.

Я вспыхнул и подосадовал на себя.

– Простите, неудачное слово. Я хотел сказать: хорошо, что на вас не будут глазеть.

– Какой вы вежливый, Росс! – Миллс благосклонно кивнул, но тут же нахмурился. – Вскоре после того, как я сюда попал, в мае, состоялась публичная казнь. Я слышал, как толпа ревела от восторга, некоторые даже пели.

– В мае повесили Баррета, который устроил взрывы в Клеркенуэлле, – вспомнил я. – На его казнь пришло более двух тысяч человек – неудивительно, что вы слышали шум.

–Ах да, Баррет, фений… По его вине погибли двенадцать человек, которых он совершенно не знал и которые не сделали лично ему ничего дурного. Я убил только одного – он причинил мне много зла…– Миллс улыбнулся одними губами.– Конечно, мне легче оттого, что завтра я буду болтаться в петле, не слыша радостных криков пьяной, вонючей толпы.– Он прислонился к стене.– Утром я слышал стук молотков и скрежет пил. Во дворе сколачивали эшафот. Шум слышен во всех здешних камерах. До вас ко мне приходил тюремный священник, он страшный зануда. Бубнил что-то о раскаянии. Я сказал ему, что исповедался, но вовсе не обязан также и раскаиваться! Он настаивал на том, что я должен раскаяться. Ну а я больше всего на свете раскаиваюсь в том, что доверился человеку, которого считал своим ближайшим и старейшим другом, и отдал ему все свои деньги. Я и представить себе не мог, что этот человек бессовестно обманет меня, растратит мое состояние и погубит мое доброе имя, навлечет позор на мою жену и детей, бросит их в нищете…

Миллс все больше волновался, хотя в самом начале держался неестественно спокойно. Откровенно говоря, его деланое хладнокровие беспокоило меня куда больше, чем его волнение. Другие в его положении, как правило, ругаются или что-то бессвязно бормочут. Миллс старался сосредоточиться. Я невольно посочувствовал тюремному священнику.

– Зачем же вы заставили меня ехать к вам через весь Лондон? – досадливо спросил я. – По вашей милости я остался без ужина. Вы что же, хотите еще раз исповедаться? Я и так знаю, что вы убийца; я не сомневался в вашей виновности с тех самых пор, как арестовал вас.

Миллс снова успокоился и поднял руку, призывая меня к молчанию.

– Мне очень жаль, что по моей милости вы остались без ужина. Меня спросили, что я хочу получить на свой последний ужин. Я ответил, что у меня нет аппетита, и попросил только хорошего, крепкого кофе – мне его принесли. Наверное, надо было попросить пирога с бифштексом и отдать его вам. Зато здешние власти выполнили мою последнюю просьбу. Я попросил вызвать ко мне вас, потому что должен кое в чем признаться. Сам я прийти к вам не мог, увы! Вот почему вам пришлось приехать.

– Так выкладывайте, что там у вас! – отрезал я. Мне показалось, что Миллс нарочно тянет время, желая мне отомстить. Пусть такая месть мелка, ни на что другое он сейчас не способен…

Я ошибался.

Миллс снова взял себя в руки и заговорил отрывисто и деловито:

– Кажется, суд принимает показания человека, данные им на смертном одре?

– Я еще не сталкивался ни с чем подобным, но слышал о таком, – осторожно ответил я. – Видимо, суды рассматривают такие показания в крайних случаях. Я не юрист. Наверное, все зависит от того, что сказано, были ли свидетели, пребывал ли умирающий в здравом уме, не бредил ли он…

– Я в здравом уме, и то, что я собираюсь вам сказать, не бред. Я стал свидетелем убийства. – Увидев, что я открыл рот, Миллс снова поднял руку. – Нет, не того, что совершил я сам. Я видел убийство, совершенное другим лицом. В то время мне не хотелось ни о чем сообщать – это было не в моих интересах. Но увиденное тогда обременяло мою душу. – Он замолчал и нахмурился. – Возможно, меня мучила совесть. И теперь я считаю своим долгом все вам рассказать, чтобы кое-что исправить. Да, пожалуй, лучше всего объяснить все именно так.

– Продолжайте, – предложил я, не скрывая недоверия. Возможно, Миллс все же хотел мне отомстить. Он ведь понимал, что я из любопытства начну его расспрашивать. А если его цель – не снять камень с души, а обременить меня? – Где и когда? – спросил я. – Кто убийца? Кто жертва?

– Терпение, Росс. Умоляю вас! Подозреваю, вы мне не верите. Поверьте, мне стоит огромных усилий сохранять хладнокровие. Нужно, чтобы мои слова приравняли к признанию на смертном одре. Правда, я сижу за столом, а не лежу на вонючей койке вон там, в углу. Да и здоровье у меня для моего возраста превосходное. Тем не менее прошу вас считать меня умирающим. Я все равно что умирающий, ведь утром меня повесят. – Узника передернуло. – Росс, прошу вас отнестись к моим словам серьезно. Запишите мои показания, а я их подпишу, как полицейский протокол.

Не скрою, его серьезность произвела на меня впечатление. Я не знал, как поступить.

– Н-ну ладно, – выдавил я из себя, гадая, не напрасно ли обнадеживаю своего собеседника. Однако оказалось, что ему больше ничего не было нужно.

– Итак, начинайте, – приказал он и придвинул ко мне лист бумаги, чернильницу и перо, которые, видимо, приготовил заранее именно с такой целью. – Я, Джеймс Миллс, будучи в здравом уме и понимая, что утром встречусь с Создателем, заявляю… – Он вдруг замолчал и нахмурился. – Нужен свидетель! Позовите надзирателя!

Надзиратель тут же распахнул дверь камеры. По-моему, он подслушивал в коридоре, потому что на его лице, когда он вошел, отражалось живое любопытство.

– Под вечер 15 июня 1852 года я возвращался один, верхом, из деловой поездки в Патни, – продолжал Миллс. – Был вторник. Вот видите, как я все хорошо запомнил! Мне пришлось пересечь вересковую пустошь Патни-Хит. Там бывает очень неприятно. Шестнадцать лет назад на пустоши еще можно было встретить шайку преступников; я ехал, внимательно высматривая подозрительных – воров или бродяг. Однако в хорошую погоду там гуляют и обычные люди. Гуляют или едут по делу, как я. В тот день я даже встретил на пустоши загонщика, который гнал скот на смитфилдские бойни. Как известно, погода в июне очень переменчива. В тот день было жарко и душно. И вот, когда я отправился домой, началась летняя гроза. Можно сказать, что мне не повезло. Небеса разверзлись, полил сильный дождь, сопровождавшийся ужасным ветром и глухими раскатами грома. На пустоши никого не было. Все другие путники, наверное, спрятались. Я понял, что должен поступить так же. Мне с трудом удавалось сдерживать испуганную лошадь. Заметив неподалеку рощицу, я поскакал туда.

Роща оказалась небольшой. На опушке я спешился и повел лошадь под деревья. Правда, их кроны почти не закрывали нас от дождя. И вдруг за деревьями я увидел дом. Я привязал лошадь к толстой ветке, надеясь, что за рощей окажется постоялый двор; по моим прикидкам, я оказался совсем рядом с Портсмутской дорогой. На постоялом дворе я надеялся пересидеть сам и успокоить лошадь. Но дом оказался частным; судя по стилю, его построили в первой половине прошлого века. Я запомнил низкую покатую крышу и маленькие окошки. Когда ветер сносил дождь в сторону, из трубы поднимался дым. Когда же дождь падал отвесно, он, наверное, попадал в очаг и гасил огонь. Небо потемнело – не из-за позднего часа, а из-за непогоды, – и все вокруг помрачнело. В комнате на первом этаже горела лампа. Сначала я постучал в парадную дверь. Но никто не открыл, и я решил, что из-за шума грозы в доме никто меня не слышит. Поэтому я подошел к освещенному окну и заглянул внутрь.

– Подождите, не успеваю! – попросил я, стараясь записывать его слова как можно быстрее, но свеча почти догорела, а чернила оказались плохими. Я боялся, что полстраницы окажется в кляксах.

Миллс выслушал то, что я успел записать, и удовлетворенно кивнул. Надзиратель, которого позвали как свидетеля, сипло дышал и с интересом ждал продолжения.

– Я увидел маленькую гостиную с низким потолком и балками в старинном стиле. Она была уютно обставлена. Помню, справа у стены стояли большие напольные часы. В очаге горел огонь.

Я перебил его:

– Грозы обычно начинаются в жаркие, душные дни, да ведь вы и сами упоминали, что было жарко и душно до того, как началась гроза. И все же в гостиной горел огонь?