– «Росс парень добросовестный, – внушает себе Миллс, сидя в камере смертников. – Если я поделюсь с ним своей выдумкой, постаравшись все изложить как можно правдоподобнее, он почувствует себя обязанным что-нибудь сделать и поможет отсрочить мою казнь». И он оказался прав. Вы начали действовать. Принесли его показания мне. Я, в свою очередь, тоже выполнил свой долг и прочел их. Разве не так?

Я чувствовал, что лицо у меня уже пылает, и надеялся, что начальник припишет это теплу от очага. Но он, конечно, знает, что прав. Многие умные воры или убийцы пытаются нащупать в своих следователях слабую струнку, на которой можно сыграть. Моя уверенность быстро таяла. Мне уже казалось, что я позволил себя одурачить. Не нужно было верить Миллсу. Конечно, он всеми силами хочет отсрочить завтрашнее ужасное событие.

– Извините, что побеспокоил вас, сэр, – неловко выговорил я.

– Что вы, что вы, мой дорогой инспектор, вы поступили правильно. Ваша совесть может быть спокойна.

В кабинете воцарилась тишина, лишь огонь потрескивал в камине. На румяном лице начальника тюрьмы отразилась борьба противоречивых чувств. Он снова посмотрел на признание, которое держал в руке.

Возможно, совесть его не мучила, зато беспокоило собственное будущее. В конце концов, он только что произнес великолепную речь, в которой приказывал стражу порядка не обращать внимания на сообщение об убийстве. А что, если это важное решение в будущем еще аукнется ему?

Он продолжил примирительным тоном:

– По здравом размышлении мне кажется, что я должен что-то предпринять в связи с тем, что вы сообщили. Вот как я поступлю. Утром напишу депешу министру внутренних дел, приложу этот документ и пошлю его с курьером, приказав передать депешу лично в руки. Тогда мы с вами можем считать, что сделали все, что от нас зависело, и забудем об этом деле.

«А министр внутренних дел прикажет сдать признание в архив или бросит его в огонь», – подумал я, но вслух ничего не сказал. Скоро появятся и другие дела; министр забудет об убийстве шестнадцатилетней давности. И даже если он решит дать делу ход, будет поздно, ведь Миллса к тому времени уже повесят.

Я снова поблагодарил начальника тюрьмы за то, что он меня выслушал, и встал, собираясь уходить. На пороге я развернулся и спросил:

– Насколько я понимаю, казнь будет проводить Колкрафт?

Мне показалось, что начальник тюрьмы смутился; стараясь не смотреть на меня, он ответил:

– Да-да, Колкрафт. Он палач в Ньюгейтской тюрьме.

– Он плохо делает свое дело, то ли в силу неспособности, то ли умышленно, – сказал я. – Его надо уволить. Таково мое личное мнение.

– Он скоро выйдет в отставку, – сухо ответил начальник, – но он много лет прослужил у нас, а прежде в других тюрьмах. Не забывайте, он выполняет работу, за которую по своему желанию возьмутся немногие. Вы, Уильям Колкрафт и я – все мы по-своему служим правосудию в нашей стране. И наши личные мнения тут ни при чем. Долг! Вот что нами руководит. Спокойной ночи, инспектор Росс.

Когда дворецкий закрывал за мной входную дверь, я услышал из столовой мужской смех. Начальник тюрьмы вернулся к своим гостям и, наверное, уже забыл о Миллсе.

Я медленно направился домой, все еще думая, что мне делать. Оставить все как есть? В конце концов, я выполнил просьбу Миллса и доложил обо всем начальству. Я обещал, что не оставлю его просьбу – и не оставлю, даже если мои действия будут запоздалыми. Что еще? Доложить напрямую начальнику полиции? В полиции существует своя иерархия – я не могу ее нарушить. Значит, придется побеспокоить суперинтендента Данна, который сейчас наверняка дома, в Кемдене, и попросить его, в свою очередь, через голову его непосредственного начальства побеспокоить комиссара Столичной полиции.

На то, чтобы попасть к Данну домой, уйдет много времени, даже если я возьму кеб. Данн честный человек и хороший полицейский, но он вспыльчив; кроме того, он привык соблюдать субординацию и уважать старших по званию. Придется сообщить ему, что начальник Ньюгейтской тюрьмы обещал утром написать министру внутренних дел. Услышав это, Данн встревожится. Он также не захочет беспокоить комиссара Столичной полиции сэра Ричарда Мейна. Сэр Ричард – выдающийся человек, но всем известно, что у него не слишком хорошие отношения с министерством внутренних дел. Все из-за недоразумения при расследовании клеркенуэллских взрывов, за которыми стоял Баррет, тот самый, кого последним казнили публично, на глазах у ликующей толпы; во время его казни Миллс слышал крики в своей камере. Короче говоря, мне не нужно было ехать к Данну, чтобы узнать, что суперинтендент с таким же успехом передаст дело сэру Ричарду, как и лично постучит в дверь министра.

Я не мог сделать больше того, что уже сделал. И потом, вполне возможно, я, что называется, попал пальцем в небо: Миллс рассказал мне сказку о нераскрытом убийстве, чтобы отсрочить собственную заслуженную казнь.

– Да, – сказал я вслух, – вот именно!

Мой голос гулко прозвучал на пустынной улице. Я дошел до набережной и зашагал вдоль реки. Путь мой лежал мимо арок, поддерживавших кирпичные своды вокзала Ватерлоо. Наступил час прилива; в нескольких шагах от меня вода плескала в каменную облицовку. Идущий от Темзы пряный, резкий запах не перебивал даже запах дыма с вокзала. Кругом никого не было видно, и я не ожидал, что на мои слова ответят. И все же я уловил тихий звук, доносившийся из-под одной арки. Голос был женский, в этом я не сомневался. Слов я не разобрал, их произнесли слишком тихо, и, насколько я понял, говорившая обращалась не ко мне. Значит, это не работающая на набережной проститутка, которая приняла меня за клиента. Там кто-то прячется.

Как известно, под арками обычно ночуют бездомные. Будь голос мужским, я бы решил, что он принадлежит одному из несчастных и не стал бы им интересоваться. Но голос был женским, и почти сразу же я услышал детский плач. Любопытство мое усилилось. Так плачут дети, просыпаясь после страшного сна. Я подошел к арке и вгляделся во мрак.

Напуганные моим появлением, обитатели убежища зашевелились. Зашуршала одежда. Снова заплакал ребенок.

– Кто здесь? – спросил я.

Ответа не последовало; я услышал лишь учащенное дыхание. Я чиркнул серной спичкой и успел заметить испуганное женское лицо. Она съежилась на земле, завернувшись в какую-то шаль или одеяло. Перед тем как пламя спички погасло, я заметил, как одеяло шевельнулось и из-под него показалась маленькая босая ножка.

– Не бойтесь, – сказал я, – я полицейский, правда, не линейный, и все же я страж порядка. Я инспектор Росс из Скотленд-Ярда.

– Я не попрошайничаю, сэр, – прошептала женщина в ответ.

– Знаю. Вы просто ночуете на улице, что по нашим законам приравнивается к бродяжничеству. Неужели вам некуда пойти? Вам следует обратиться в ночлежный дом для бедняков и попроситься переночевать.

– Вы видели эти ночлежки? – прошептала она в ответ. – Наверное, нет, сэр, иначе не посоветовали бы мне обратиться туда.

У меня еще не было случая осмотреть женские ночлежные дома. Зато не раз приходилось проводить обыск в ночлежках для мужчин. Ночлежки показались мне ужасными: там было душно, страшно воняло, они были переполнены пьяными, больными и отчаявшимися людьми, молодыми и старыми. Как-то раз мне даже пришлось распахнуть дверь нужника в углу, чтобы проверить, не там ли спрятался беглец. В жизни не забуду жуткой дыры в полу, покрытом экскрементами.

– Но с вами ребенок, – возразил я. – Вы не можете спать на улице!

– Здесь нам ничто не угрожает, – упрямо возразила моя собеседница.

– Что довело вас до такого состояния? – спросил я как можно участливее.

Почти неслышно, как будто ей стыдно было признаваться, она прошептала:

– Муж нас бросил. Я не знаю, куда он ушел. У меня нет денег, чтобы платить за жилье и еду… Нам пришлось уйти оттуда, где мы жили.

– Так обратитесь к приходским властям! – воскликнул я.

– Нас отправят в работный дом. У меня отберут ребенка. – Незнакомка обняла ребенка, укрытого шалью. – Прошу вас, инспектор Росс, не арестовывайте меня за бродяжничество. Я ничего плохого не делаю.