Я вернул его на место, прижав коленом поперек пояса, и почувствовал сквозь возню, как под нами обоими мелко дрожит плоть. Черепаха не могла не следить за нами и явно переживала за состояние своего сердца.

Навалившись сверху, я прижал его культю одной рукой, не столько схватив, сколько просто зафиксировав, как строительной скобой. Потом врезал тремя пальцами правой в нос и, когда он откинулся на спину, точно так же прижал его левую руку своей правой.

Он окутался черным пламенем. В ответ я залил себя своим огнем. Два огненных кокона легли один на другой, а потом я ударил его лбом прямо в лицо.

Черное пламя рвануло мне навстречу и сгорело об алое. Его затылок стукнул о пол под пеплом, и вспышка двух огней озарила полость до дальней стены.

Я ударил снова.

Это за Звездного!

Хрустнуло.

Это за Якова!

Огонь на огонь, вспышка, в глазах бело. Он попытался отвернуть голову, но мне было все равно, что бить.

За Хвостикова! За форпост! За Наташу!

Его чернота вгрызалась в мой кокон. При каждом ударе два огня сталкивались и рвали друг друга, и вспышки этих столкновений били по глазам сквозь зажмуренные веки. Но мой кокон держал.

Он держал, потому что я лил в него все, что оставалось в Столпе, — без меры, тем самым выплеском в один миг, которому учила книжица Симонова, только миг этот теперь длился и длился. И мое алое с каждым ударом проходило глубже, а его лицо переставало быть лицом.

Я уже не чувствовал ни своих ожогов, ни жара двух огней, грызущих друг друга. Осталось одно простое, как кузнечный молот, движение, вверх и вниз, и с каждым разом внизу становилось тише.

Где-то в этой череде его сопротивление кончилось. Сначала перестала грызть чернота — ее просто не стало. На каком ударе он умер, я не почувствовал. Просто, когда в очередной раз опустил голову, снизу не пришло ничего.

Око подтвердило: огонь его Духа исчез. Я ударил еще раз, последний, уже зная, что бью мертвого, и наконец разрешил себе остановиться. Его череп был проломлен и вмят вовнутрь.

Я слегка разжал крюк пальцев, потому что они все равно остались согнутыми, не пожелав выпрямляться. Свалился с него набок, перекатился на спину, раскинув руки, и теплый, мягкий, как перина, пепел принял меня.

Только теперь до меня дошли последствия. Алый кокон, спасший жизнь, был моим собственным пламенем, прижатым вплотную к коже. И подушки Духа между нами не было: вся подушка ушла в сам огонь, до последней нити. Мое пламя, никогда не жегшее меня, сожгло все тело.

Грудь, живот, бедра, шею — все стянуло одной сплошной болью. Кожа на груди при каждом вдохе натягивалась и лопалась где-то мелко, по краям, и я быстро выучился дышать неглубоко. Остатки Духа сглаживали боль, но это все равно было ужасно.

С руками дело обстояло еще хуже. Из-за предыдущих ожогов черным пламенем они не болели даже — их будто вовсе не было. Я чувствовал, что это ненадолго и вскоре еще прочувствую всю эту агонию. Но сомнений не было: последствия будут и серьезные, хотя того же, что произошло с моей левой рукой, к счастью, не ожидалось. Даже если заживать все будет заметно дольше обычного, в итоге я отделаюсь в худшем случае рубцами от ожогов, но сила пальцев и кистей не уменьшится.

Сесть попробовал один раз, без большой надежды. Тело ответило так, что я буквально упал обратно и какое-то время учился заново дышать. Броня, спасавшая от стали и когтей, лежала теперь на мне коркой, и снять ее было нечем, так как даже Духа на телекинез почти не осталось.

Я лежал на пепле, смотрел в полумрак, еле разгоняемый моим огоньком, под сводом и не мог шевельнуться.

Где-то наверху надо мной шел бой. Но им всем я больше ничем помочь не мог. Ни рукой, ни взрывом, ни даже голосом. Оставалось лежать и надеяться, что они справятся. Должны были.

Ее голос пришел, когда я досчитал вдохи до второй сотни.

«Помоги».

Я лежал в пепле у ее сердца, обожженный, с руками, которые не сжимались в кулаки, и гора в полнеба просила у меня помощи?

— Чем? — спросил вслух. — Чем я могу помочь Демону?

Ответ пришел не сразу, и в паузе я услышал то, чего не слышал от нее никогда. Стыд.

Потом надвинулся целый калейдоскоп образов. Старик достал вещь. Вещь ТОГО человека. До сих пор он использовал ее только для того, чтобы не позволить ей сбежать, но теперь, когда его люди стали проигрывать, начал применять все активнее.

И она, черепаха, гора, Демон с сотнями лет смертных боев за панцирем, начала уступать. Не потому, что кончилась сила. Потому, что против этой вещи она не могла ничего сделать. Теперь она пятилась, и стены ее Духа проседали одна за другой.

— Что нужно? — спросил я. — Говори прямо.

Она спросила лишь одно: готов ли я.

Я не знал, на что соглашаюсь. Знал только, что наверху мои люди, что между ними и двумя Сферами стоит она одна.

— Готов.

Ее Дух вошел в Око.

Он влился, как вливается река в свое старое устье, но неожиданно мягко и аккуратно. Око само было Духом Зверя, и мой Дух будто узнал в ней родню. Затылок налился теплом, тепло прошло за глаза, глубже, в самый центр, и на один вдох меня не стало вовсе.

А на следующем вдохе я открыл глаза в новом месте и в новом теле. Здесь, наверху, был мир, и мир этот я видел так, как не видел никогда и ничем — ни глазами, ни Оком.

Небо стояло вокруг со всех сторон. Море лежало подо мной полушарием, круглым, выпуклым, до самого изгиба горизонта. Ветер, который рвал облака, ощущался всей кожей, только кожа эта была площадью с город. Две крошечные искры висели передо мной. Старик и женщина. С этой высоты, из этих глаз они были размером с мошку.

Внутри же меня было второе море. Без берегов, накопленный столетиями океан Духа.

Разум черепахи будто встал рядом.

Она отойдет. Вглубь, за спину, и будет подавать мне из океана столько энергии, сколько понадобится. А тело теперь мое. Драться им придется мне. Сама она не может. Страх и сила того предмета держат ее волю, но не силу, и если волей стану я, страху не за что будет цепляться.

Две мошки перед исполинскими глазами перестроились и пошли на новый заход.

Я попробовал пошевелить телом, чтобы ответить, увернуться, контратаковать. Тело было чужим во всем, это очевидно, но оно было настолько чужим и иным, что складывалось впечатление, будто я могу в любой момент сделать что-то не то и просто убить себя неправильной командой.

Ветряной жгут старика мазнул меня по левому переднему плавнику, и боль оказалась чужой, огромной, хоть и приглушенной толстой шкурой. Второй жгут хлестнул по темени. Лавовая плеть женщины легла поперек шеи снизу, и от нее заныло глубоко, до кости.

Я дернул плавниками, пытаясь прикрыться, но это так не работало. Черепаха не могла двигаться так, как двигался человек, и в первую очередь меня смущали именно плавники, которыми я пытался действовать так, как будто это были руки и ноги.

Пытался даже грести ими в воздухе, но быстро понял, что это работало не так. В воздухе черепаху поддерживали и двигали не плавники. Ее держал Дух. Вернее, резонанс между ее Духом и окружающей реальностью. Ласты в небе были даже не веслами, вынутыми из воды, а просто привычкой, за которую я цеплялся, пропуская удар за ударом.

Так что бросил их. Просто выпустил из внимания и оставил себе два инструмента. Тушу и голову. И вот тогда у меня стало получаться.

Дух шел в движение напрямую, минуя мышцы, и его можно было использовать в виде привычных мне взрывов, только не пламени, а чистой энергии. Океан энергии во мне позволял и не такое.

Так что я начал черпать из него горстями, ведрами, реками, тратя так, как не позволял себе тратить никогда и ничего. Впервые в жизни дрался без счета.

Огромное тело, почти игнорируя сопротивление воздуха из-за своих габаритов и веса, пошло вперед тараном. Вся масса — весь остров с лесами, тоннелями и моими людьми на спине — сорвалась с места и понеслась на старика на какой-то умопомрачительной скорости. Воздух перед ней взвыл, не успевая расступаться.