Через пару минут с той стороны забора дважды крикнул сыч.

Сабуров оглядел бойцов и кивнул в сторону калитки.

Та уже оказалась открыта. За ней стоял Фрол, вытирая нож от крови с кровожадной, и, как ни странно, почти детской ухмылкой. Отряд, стараясь держаться в тени, двинулся к дому.

Из-за угла вдруг показалась тёмная фигура — какой-то запоздалый сторож, судя по всему, — и в тот же миг тренькнула тетива. В воздухе тихо просвистела стрела, и фигура ничком повалилась на землю, не издав ни звука.

Я невольно сглотнул. Работа Петри и Фрола была настолько чистой, настолько лишённой той суеты и хаоса, что обычно сопровождают убийство, что мне на мгновение стало не по себе — не от жалости к погибшим, а от осознания того, насколько привычным для этих людей было то, что для меня всё ещё оставалось из ряда вон выходящим событием.

Дом высился перед нами — большой, каменный, двухэтажный, и явно недешёвый. Резные наличники, добротная кровля, узорчатая кладка вокруг окон. Абы кто в таком доме не поселится, его сможет позволить себе только зажиточный человек, даже и в аренду.

Я невольно принялся прикидывать, что нам грозит, если мы вдруг ошиблись — если вдруг Фрол что-то перепутал, и человек, за которым он шёл через полгорода, оказался обычным гулякой, забежавшим сюда в поисках дальнего родственника или знакомого, а вовсе не тем, за кого мы его приняли. От этой мысли по спине пробежал холодок, но отступать было уже поздно.

Мы обошли дом, направляясь к чёрному ходу, — трое ватажников при этом остались у парадного входа, замерев в ожидании сигнала. Я едва не споткнулся о лежащий на земле труп, и, переведя взгляд на Фрола, поймал его едва заметный кивок, сопровождаемый всё той же плотоядной улыбкой. Я мысленно покачал головой, в очередной раз пытаясь понять, что за птица этот денщик Сабурова, что успел за такой короткий срок наворотить всё это. Ещё и почти бесшумно.

Мы подобрались к заднему ходу. Сабуров тронул ручку — заперто. Он сделал знак Фролу, и тот, стащив с плеча топор, шагнул к двери. Остальные бесшумно обнажили оружие.

Фрол вогнал лезвие в щель между дверью и косяком, дождался кивка Сабурова — и всем весом навалился на топорище.

Дерево хрустнуло, что-то с треском поддалось — и дверь распахнулась. В ту же секунду с парадного входа донёсся грохот — ватажники ворвались в дом с другой стороны.

В доме не спали.

Свет горел повсюду — плотные шторы на окнах не пропускали его наружу, и потому снаружи здание казалось тёмным и вымершим. Но внутри полыхали свечи и лампы, и коридор, по которому мы устремились, оказался ярко освещён. Мы бежали к лестнице, ведущей на второй этаж, когда по ней вниз скатился франтовато одетый мужчина со штуцером в руках. И этот штуцер в тот же миг оказался направлен на нас.

Я не раздумывал ни секунды — рука сама выхватила терцероль, и я разрядил его в грудь мужчине. Грохот, вспышка, франт согнулся и покатился по ступеням вниз, застыв у подножия лестницы неподвижной грудой.

Из глубины дома донеслись крики.

— Обыскать нижний этаж! Быстро! — рявкнул Сабуров, устремляясь вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступени. Я бросился следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Мы взлетели на второй этаж, и навстречу нам выскочили двое. Сабуров на ходу срубил первого палашом, а второй отскочил назад и вскинул руку с пистолем. Грохнуло так, что у меня зазвенело в ухе, а пуля выбила щепу из дверного косяка прямо над моей головой. Я, не мешкая, выстрелил в ответ — терцероль дёрнулся в руке, и человек с простреленной головой осел на пол.

И тут сзади кто-то ухватил меня за плечо.

Рывок развернул меня, и я отшатнулся, чувствуя, как холодеет внутри. За моей спиной стоял тот самый франт, которого я минуту назад застрелил на лестнице. Лицо его перекосилось, глаза заволокло молочно-белой мертвенной пеленой, а рот превратился в перекошенную пасть.

Проклятье!

Я не успел даже подумать — тело само извернулось немыслимым образом, а рука вбила мизерикордию, выхваченную из сапога, мертвяку прямо в глаз, по самую рукоять.

Тело обмякло и рухнуло к моим ногам, а я почувствовал странное, неуместное сейчас облегчение — раз в этом доме поднимаются мертвецы, значит, мы всё-таки пришли по адресу.

Снизу донеслись крики. Судя по звуку, поднимались и остальные убитые слуги.

Сабуров всё понял без слов — коротко кивнув, он рванул по коридору дальше, а я устремился следом, на бегу перезаряжая терцероль.

Достигнув дверей в конце коридора, Сабуров с разбегу ударил в них ногой — и тут же, как-то по-щенячьи взвизгнув, отлетел назад, сложившись пополам.

Я ощутил это мгновением позже — тяжёлый давящий удар, разлившийся по голове от виска до затылка, подобный тому, что я ощутил, сражаясь с водителем у частокола Малого Днища. Камень на груди вспыхнул ядовитым огнём, приняв часть удара на себя, и я пошатнулся, но устоял на ногах, стиснув зубы.

Собрав остатки воли, я шагнул в кабинет, и на миг замер от увиденного.

Вся мебель была сдвинута к стенам, а толстый пушистый ковёр небрежно отброшен в угол, обнажив каменный пол. В центре комнаты, в круге со звездой, начерченными по всей видимости чужой кровью, лежал заколотый человек. А над ним стоял мужчина в дорогом костюме-тройке, с причудливым галстуком на шее и странной формы ножом в руке, которым он, судя по всему, только что вычерчивал на теле некий узор.

Взглянув на убитого, я был готов поспорить, что ещё недавно эти двое были если не лучшими друзьями, то по меньшей мере соратниками — слишком уж схожими были покрой и качество одежды, слишком уж одинаково дорогими выглядели пуговицы и запонки. Сомнений больше не оставалось. Мы действительно нашли тех, кого искали. Полагаю, что и на конюшне сыщутся лошади с характерным узором на подковах…

Глаза человека в костюме вспыхнули зелёным.

На меня обрушилась новая волна — сильнее прежней, и я едва успел отгородиться от неё Даром, чувствуя, как трещит что-то в самой глубине сознания. Прикрывшись, я ударил в ответ — резко, всей силой, какую только смог в себе собрать.

Некромант едва заметно пошатнулся. Зелёный огонь в его глазах на мгновение погас, и он уставился на меня с нескрываемым удивлением — а потом в этом взгляде вспыхнуло узнавание, будто он, наконец, разглядел во мне что-то, чего не ожидал увидеть.

— Так это ты… — прошипел он и вскинул руку.

Не дожидаясь, что за этим может последовать, я бросился вперёд, отчётливо понимая, что обратного пути уже не будет.

И в ту же секунду мне на спину кто-то прыгнул.

Я не успел сгруппироваться и рухнул плашмя, сабля вылетела из руки и, звякнув о камень, отлетела в сторону. Надо мной кто-то исступлённо рычал, роняя слюну мне на шею, и вес навалившегося тела вдавливал меня в пол так, что дышать становилось всё труднее.

Я разозлился.

Не испугался — именно что разозлился. Той тяжёлой, холодной злостью, которая приходит, когда терпение лопается, как перетянутая струна. Я перестал сдерживать Дар, отпустил его настолько, насколько вообще был способен, и, мгновенно нащупав огарочек навалившегося на меня существа, просто выдернул его — рывком, как выдёргивают репу из грядки, не жалея ни земли, ни корней.

Хватка на спине мгновенно ослабла. Я сбросил обмякшее тело и вскочил на ноги, оказавшись лицом к лицу с человеком в костюме-тройке.

— Ты! — прорычал он, снова вскидывая руку.

Камень на груди тут же раскалился, а волю мою будто стиснули ледяные пальцы.

— Ты же один из нас! — продолжал он, и голос его при этом звучал почти обиженно, словно он действительно не понимал, что происходит. — Такой же, как и мы! Так что же ты творишь?

— Стараюсь, чтобы таких, как ты, было как можно меньше, — прохрипел я, пытаясь сопротивляться давлению, стискивающему разум.

Он усмехнулся кривой, торжествующей усмешкой человека, уверенного в собственной правоте настолько, что чужие возражения его лишь забавляли.

— Мы — носители великого Дара, — заговорил он, и в голосе его зазвучали нотки настоящей, искренней страсти проповедника. — Владетели смерти. А если заглянуть чуть дальше, за самый край бытия — то и жизни тоже. А эти черви, что возомнили себя служителями высшей силы, жгут нас на кострах, словно мы какая-то зараза, словно мы не выше их на голову, на две головы… — Взгляд его упал на мизерикордию, всё ещё зажатую в моей левой руке, и в глазах мелькнуло нечто похожее на злорадство. — Неужели ты не понимаешь, что когда перестанешь быть нужным своим хозяевам — тебя ждёт то же самое? Костёр!