Движение в дыму стало чётче, и через миг я увидел медведя.

Он даже не остановился — просто мотнул башкой, как лошадь, отгоняющая слепня, и пошёл дальше. Всё, чего ватажники добились залпом — несколько белёсых отметин на хитине. Выстрел из нескольких мощных ружей не нанёс медведю никакого вреда, только разозлил тварь. И теперь с этим нужно было что-то делать.

— Назад! — скомандовал Сабуров. — В столовую! Не толпиться, живо!

Люди попятились. Медведь шёл следом — неторопливо, чуть вразвалку, невозмутимо и спокойно. Он не спешил. Добыча никуда не денется, торопиться некуда — именно так это и выглядело, и от этого становилось особенно скверно.

Я нашёл взглядом Сабурова.

— Может, наружу? В окна? Пока есть возможность?

Он лишь покосился на меня и дёрнул щекой.

— На улице он нас прикончит за минуту. — Голос его звучал ровно и без эмоций. Таким голосом Сабуров мог бы обсуждать, где лучше укрыться от дождя. — Ты ходил на медведя, Дубравин? Я — да. Это невероятно быстрая тварь. Снаружи мы можем спастись, только если разбежимся в разные стороны, а бежать нам нельзя — у нас здесь лошади. Обычного медведя можно хотя бы пристрелить. А с этим… Единственный наш шанс — дать бой здесь, где ему не толком не развернуться.

Я лишь выдохнул. Сабуров был прав — но я категорически не понимал, как воевать с огромным голодным мёртвым медведем в столовой барского дома.

— Да уведите же вы коней! — рявкнул Сабуров.

Несколько ватажников кинулись исполнять приказание — и я им не завидовал. Кони к этому моменту совсем потеряли голову — Буян норовил встать на дыбы, кобылы ржали и толкались, один из меринов попытался куснуть человека, который его тащил. Ватажники хватали животных за уздцы, за гривы, за что придётся, и буквально волоком утаскивали в глубину дома, подальше от этой комнаты. Остальные пинками и руками расшвыривали к стенам перевёрнутые стулья, какие-то ящики, деревянный диван с разодранной обивкой — всё, что хоть как-то могло помешать твари или замедлить её приближение. Трещало дерево, кто-то сквозь зубы матерился…

Медведь тем временем вошёл в столовую.

Он огляделся — медленно, по-хозяйски, поведя башкой из стороны в сторону, — и, кажется, он даже сейчас совсем не торопился. Потолок здесь был достаточно высок, чтоб тварь встала в полный рост, и она не преминула это сделать. Поднявшись на задние лапы, медведь задрал голову и зарычал.

— Рогатины! Быстро! — рявкнул Сабуров.

У меня по коже пробежали мурашки.

Охота на медведя с рогатиной — рискованное и опасное развлечение. Изначально с рогатиной на медведя ходили дворяне, желающие доказать, что в их жилах течёт не водица. Потом забава распространилась.

Вот только смертность у охотников при этом была совсем не забавной. Малейшая ошибка, малейший просчёт — и охотник сам становился добычей. Это занятие для самых хладнокровных и сильных духом.

И всё это — в случае с обычным медведем. В случае со зверем, чувствующим боль, ярость, умеющим ошибаться… Сейчас же против нас было существо, вернувшееся из самого посмертия. Существо, которым двигали лишь голод и ненависть ко всему живому. Существо, не чувствующее боли…

И мне сейчас очень не хотелось быть тем, кому придётся взять в руки рогатину…

Но от меня этого и не требовалось.

Шестеро ватажников с непонятно откуда взявшимися рогатинами рассыпались полукругом. Лица сосредоточены, ладони сомкнуты на древках… Остальные отступили им за спины, держа наготове огнестрельное оружие.

Я занял позицию справа, сжимая двустволку и прикидывая, куда бить — голова у твари была сплошь покрыта хитином, достать можно разве что снизу, под мордой… Но как туда добраться?

В то же время Фрол, то ли получив особое распоряжение от Сабурова, то ли действуя самостоятельно, начал медленно смещаться влево вдоль стены, стараясь не привлекать к себе внимания. Медведь, впрочем, казалось, его и вовсе не замечал. Перед ним было столько вкусной и легкодоступной пищи, что отдельные ватажники его не интересовали. Один рывок — и он насытится.

И долго ждать этого рывка не пришлось.

Медведь ринулся вперёд — и ватажники с рогатинами пришли в движение. Шесть остро отточенных наконечников с лопатообразными остриями впились в мёртвую плоть, и натиск твари был настолько силён, что им удалось даже пробить хитин.

Вот только одно дело — пробить, и совсем другое — удержать. Шестеро здоровых мужиков попятились разом — подошвы жалобно заскребли по камню, кто-то крикнул «держи!», кто-то кинул под ноги чужой тюк, чтоб хоть как-то застопориться, — и весь полукруг поехал назад, медленно, шаг за шагом, несмотря на то что люди упирались изо всех сил.

Лица ватажников побагровели. Одно из древок с треском согнулось и переломилось — и этот звук прозвучал, словно погребальный набат.

— Огонь! — заорал Сабуров. — Беглый огонь! В голову! По очереди, не залпом!

Загрохотали ружья. Стрелки били почти что в упор, каждый выстрел заставлял медведя дёргать мордой, сбивал ритм движения на долю секунды, не давал ему полностью вдавить рогаточников в стену, однако существенной пользы это не приносило.

Медведь тряс башкой, но продолжал переть вперёд, тесня ватажников. Я сжимал двустволку и ждал момента, когда выстрелить получится наверняка.

Вот только момент всё никак не наступал.

Фрол продолжал двигаться за спиной медведя — неспешно, бесшумно, словно тень, сжимающая огромный боевой топор. Я, кажется, разгадал его замысел. Ещё пара шагов, и он сумеет подкрасться к мёртвому зверю… Если тот, конечно, хоть на пару мгновений замрёт…

Вот только замирать медведь не планировал.

Он рванулся вперёд — и один из ватажников с рогатиной упал. В полукруге образовалась брешь, и медведь тут же усилил натиск. Стало понятно, что ещё несколько секунд — и он разметает сдерживающих его бойцов. Медлить было больше нельзя.

Рука сама нащупала камень под рубахой, и я потянулся зелёной ниточкой к медведю.

Меня тут же опалило жаром. Некротическое пламя медведя было яростным, плотным, раскалённым добела, и когда я к нему потянулся, меня едва не отшвырнуло обратно — как тело само отшатывает руку от горящей печи.

Я почувствовал почти что физическую боль — но сдержался, чтобы не взвыть. Однако стало понятно, что пытаться затушить это пламя или обуздать его, попытавшись взять под контроль, было то же самое, что пытаться удержать в руке раскалённую добела кочергу.

Из последних сил, чувствуя, как стучит в висках и ломит в затылке, я обхватил огарочек разума медведя — хотя какой, к чертям свинячьим, огарочек, — это был самый что ни на есть полыхающий костёр! — и отдал всего одну команду. Как в тот, самый первый раз, когда велел остановиться мертвяцкому волку.

Всю свою силу, всю свою волю я вложил только в один приказ…

«СТОЙ!!!».

Медведь не остановился. Однако на какую-то секунду он всё же замешкался, мотнул головой, словно растерявшись — и Фролу этого хватило.

Нырнув вперёд, он широко размахнулся топором, и изо всех сил обрушил его на единственное уязвимое место мёртвой твари — выступающее и не прикрытое хитином сухожилие задней лапы.

Медведь взревел. Не думаю, что он почувствовал боль — мертвяки лишены этой способности. Скорее, просто твари в целом не понравилось, что кто-то имел наглость подобраться к нему со спины.

Он развернулся с такой скоростью, что у меня перехватило дыхание, и в тот же момент я разорвал контакт — потому что удерживать его дальше было попросту невозможно. В голове полыхнула яркая вспышка, а из носа потекла кровь. Отшатнувшись, я прислонился к стене и потряс головой, пытаясь вернуть себе нормальное зрение.

Фрол уже откатывался в сторону. Медведь рванулся за ним — и припал на лапу, которая больше не могла его держать. Яростно взревев, огромная тварь со всего маху рухнула на пол, и от грохота, кажется, содрогнулся сам каменный дом.

Ватажники с рогатинами без команды ринулись вперёд, и через секунду медведь лежал, распятый на полу, словно подготовленный к принесению в жертву.