Но плотина работала. Как бы криво ни были сложены брёвна, воде этого хватило — она разлилась по низине позади запруды мутным бурым разливом, и до мельницы, стало быть, не доходило ни капли. Вот и весь секрет пересохшего ручья.

Довершал картину труп.

Человеческий — вернее, то, что от него осталось. Лежал прямо поверх плотины, поперёк брёвен, как последняя щепка в кладке. Крайне несвежий, уродливый и нелепый в этом месте. Вообще замечательно. И откуда он тут взялся?

Я обошёл плотину, выбрался на берег у озерца, образованного разливом, и огляделся.

Деревья вблизи запруды были срезаны под корень. Не срублены — именно срезаны, ровными косыми плоскостями, и пеньки торчали над землёй аккуратными столбиками, сужающимися кверху, как заточенные карандаши. Стружка вокруг побурела, но не сгнила — работа свежая. Десяток деревьев, может, больше — ольха, осина, пара берёз.

Теперь сомнений быть не могло. Никакой мистики, никаких мертвяков, никакой злокозненной нежити. Обычные зверьки, которые обустраивали свою хатку. Вполне обыденное естественное явление, о котором я, в свете творящегося вокруг бардака, даже подумать не мог. Что ж, иногда самое обычное оказывается самым таинственным, а самое таинственное, наоборот — самым обыденным. И, кажется, сейчас как раз тот случай.

Значит, нужно разбирать плотину. Простите, бобры, но вам придётся переселиться.

Я подошёл ближе, присел на корточки у берега и наклонился над водой, разглядывая бобриное сооружение. Вода в озерце была чёрной, непрозрачной, покрытой ряской и мелкими пузырьками, которые время от времени всплывали откуда-то со дна. Глубина — бог весть. Может, по колено. Может, с головой. Отсюда не поймёшь. Надо бы вырубить слегу да проверить…

Внезапно ряска у края плотины пришла в движение, вода забурлила, и прямо передо мной из воды вылетела туша.

— Ах ты кур-р-рва!

Я отшатнулся, хватаясь за саблю, едва не потерял равновесие, отпрыгнул на два шага и уставился на то, что приземлилось на берег передо мной.

А приземлился передо мной бобр. Вернее, то, что когда-то им было.

Размером животина была с небольшого поросёнка, и это не фигура речи. Бурый мех свалялся клочьями, обнажая серовато-синюю кожу с восковым блеском — и я этого цвета уже навидался. Хвост — широкий, чешуйчатый — тащился по земле и мелко подрагивал. Морда тупая, приплюснутая, с двумя длинными резцами, которые даже у живого бобра выглядят внушительно, а уж у мёртвого, с неплотно прикрытой пастью и белёсой пеленой вместо глаз — так вообще мое почтение. Если эти резцы стачивают дерево, то чего человеке-то говорить?

В общем, передо мной сидел мёртвый бобр.

Он повернул голову в мою сторону, повёл тёмным, облезшим носом… А потом оскалился и бросился на меня.

Для такой туши он двигался неожиданно быстро. Оттолкнувшись короткими лапами, он взвился в воздух, и резцы схватили пустоту там, где секунду назад была моя рука. Я отступил на шаг, выхватил Лепаж и выстрелил ему в голову.

Грохнуло. Тушка, практически лишённая головы, перевернулась назад и шлёпнулась оземь. Хвост несколько раз хлопнул по земле, и бобр затих.

Я опустил пистолет, перевёл дух и посмотрел на тушку.

Мёртвые бобры, значит… Ну да, именно этого мне в окрестностях и не хватало для полного, так сказать, счастья…

Впрочем, чему я удивляюсь? Пора бы уже и привыкнуть. Мёртвые волки, мёртвые борзые, мёртвые мельники — почему бы и не бобры?

Мертвяцкая порча не разбирала, кого поднимать, а бобёр, между прочим, зверь крупный, зубастый и вполне способный отгрызть человеку ногу. О чём труп на плотине свидетельствовал красноречиво — с этого ракурса хорошо было видно, что ноги у бедолаги были обглоданы до самых бёдер.

Это объясняло многое, если не всё — и в первую очередь, почему так странно сложена плотина. Бобры просто действовали по привычке, вбитой в них ещё при жизни, не понимая, толком, что делают… И опосредованно лишили деревню мельницы.

— Вот же курвы! — уже во второй раз я невольно выругался подхваченным от Сабурова словечком. — Ладно. Бобры — так бобры, — пробормотал я и взялся за камень.

Сейчас я прикажу им выйти из воды, и…

Однако «и» не получилось. Сколько я ни тянулся Даром, нащупать огарочков так и не смог. Ни огарочка, ни холодка, ни намёка. Что за…

Я взялся за камень рукой и надавил Даром, пытаясь пробиться в мутную глубину. Снова ничего. Я напрягся сильнее, надавил так, что аж в висках загудело — и всё равно пусто.

Разозлившись, я хлестнул даром наотмашь, как плетью по воде, — и на долю секунды нащупал несколько тусклых огарочков, смутных, размытых, как отражение в мутном стекле. Вот только они мелькнули — и пропали.

Да что ж это такое⁈

Внезапно меня осенило. Вода! Вода глушила дар — или мешала ему настолько, что ни нащупать нежить, ни управлять ею не выходило. По крайней мере, другого объяснения я не видел. Значит, просто вытащить бобров на берег и заставить их, например, сожрать друг дружку, добив самого сильного, не выйдет. Придётся действовать по старинке.

Я начал с простого. Побегал по берегу, потопал, покричал — вдруг на звук пойдут, как обычные мертвяки. Потом начал бросать в воду камни, целясь так, чтобы те плюхались у самой плотины. Результата — ноль. Ряска всколыхнулась, разошлась волнами — и сомкнулась обратно. Тишина. Только птица орала где-то в вышине, не переставая, будто ей платили за это сдельно.

Я постоял, глядя на воду.

Может быть, что там нет бобров? Нет, не может. Один бобр такую плотину не поставит. Живут они семьями, работают скопом — даже это несуразное сооружение из кривых брёвен требовало больше одной пары лап и зубов. Значит, там их несколько. Просто сидят в воде и на берег, после того как первый не вернулся, не лезут.

То ли первый был не в меру любопытным, то ли остальные каким-то образом учуяли мой дар и решили, что лучше не связываться… Чёрт его знает. Факт оставался фактом: выходить на берег бобры не желали.

Ладно, не хотите по-хорошему — будет по-другому.

Я хмыкнул, подобрал штуцер и зашагал обратно в деревню.

Самым сложным во задуманном мною мероприятии оказалось протащить козу сквозь бурелом.

В деревне та пошла за мной охотно, стоило лишь яблоком поманить, однако в лес коза идти отказалась категорически. Уставилась в чащу жёлтыми глазами, повела ухом — и упёрлась всеми четырьмя копытами так, словно её приколотили к земле.

Умная животина. Поумнее некоторых крестьян будет, которым сколько ни говори из-за забора не высовываться, а всё равно по окрестностям шлындают.

Пришлось тащить козу едва ли не волоком, и тащить пришлось долго. Коза упиралась, орала дурным голосом и норовила боднуть меня в колено каждые пять шагов. К тому моменту, как мы добрались до плотины, я взмок, исцарапался и раза три помянул козу словами, которые при дамах употреблять не следует.

Вопрос, считать ли козу дамой, я решил оставить открытым. Рогатая же упрямица смотрела на меня с таким видом, будто я обманул её самые лучшие ожидания. Впрочем, наверное, это так и было. А если бы она ещё знала, что ей предстоит играть роль живца…

— Не бойся, — я попытался погладить козу по морде. — Я тебя в обиду не дам.

Коза обиженно мекнула и попыталась цапнуть меня за ладонь. Я вздохнул.

Ладно, приступим.

Длинную верёвку я привязал к дереву таким образом, чтобы до воды оставалось ещё несколько шагов. Я уже видел, что мёртвые бобры горазды прыгать, и намерений дать им добраться до козы не имел.

Козе, само собой, это не понравилось — она покосилась на меня, потом на верёвку, и что-то проблеяла. Вот ответ я лишь развёл руками. Коза фыркнула и принялась щипать траву, всем своим видом давая понять, что со мной ей всё ясно, но спорить — ниже её достоинства. В целом, мне только это и было нужно.

Сняв камень, я завернул его в бумагу, что дала мне Настасья, и убрал в карман. После чего потянулся к собственному Дару и пригасил его, как гасил, когда приезжал отец Евстахий. Если я прав, и бобры не суются на поверхность, чувствуя мой Дар, сейчас всё должно получиться. Расчёт был шаткий, но лучшего у меня не имелось.