Как мне рассказывали в свое время выступавший на заводе лектор Общества «Знание», а потом и начальник высоковольтной лаборатории, главное в этом самом методе научного познания это наблюдение, измерение и эксперимент. Значит, будем ставить эксперименты, наблюдая и измеряя. Наблюдать будем как само окно на кухне, так и то, что из него видно. Измерять будем время свечения, поищем закономерности. Ну а потом и до экспериментов дойдет.

Я усмехнулся. Удар током, полученный мной по глупости на участке Михалыча, вернул меня, зубра электрики, на грешную землю. Расслабился я тогда, поспешил, пренебрег, так сказать, основами профессии. Когда я после техникума пришел на завод совсем зеленым щеглом, «зародышем электрика», самое первое, что нам вдолбили в голову это правила техники безопасности. Коротко они укладывались в три пункта, по которым я, потом уже мастер, гонял своих учеников. Отключи — Проверь — Защитись.

Отключи участок электроцепи или оборудование, на которых будешь работать. Проверь, что оно действительно отключено и что никто его не включит. Повесь таблички «Не включать — работают люди!», поставь ограждение (а лучше напарника), чтобы отгонял всех от рубильника. Защитись с помощью заземления, использования только исправного инструмента, перчаток и ковриков.

Так что сейчас я решил, что постараюсь технику безопасности соблюдать максимально. Сначала обдумаю, что я уже знаю. Потом подумаю, за чем могу еще понаблюдать. Потом подведу итоги, чего я там такого себе нанаблюдал.

Первый пункт. Почему оно вообще началось, это свечение. Я был почти уверен, что дело в полученном ударе током. Никогда раньше со мной такой чертовщины не случалось. Словно разряд что-то переключил в моей голове, добавил на приемник новую волну 1980-х. Я даже потер руку, которой схватился за провод. Ничего. Но где-то внутри сидело ощущение, что я изменился. Стал… другим. Способным на это.

— Ну что, герой-электрик, — пробормотал я, ощупывая легкую щетину на подбородке. — Доигрался с фазами? Теперь у тебя своя собственная, персональная фаза. Времени.

Второй пункт. Периодичность. Вчера оно появилось вечером. Позавчера — тоже ближе к вечеру. Я прикинул время. Да сутки, фактически, чего тут думать! Но сутки это установленный период. А если окошко «включается» чаще? Несколько раз в сутки? Нужно было проверить.Поставлю в план проверку следующего сеанса связи с окном на утро. Я посмотрел на часы. Восемь утра. Вчерашнее «видение» случилось около восьми вечера. Сходится. Я придвинул стул поближе к окну, положил рядом часы и приготовился ждать.

Окно мигнуло. Свет появился на несколько секунд и сразу угас. Я просидел час, потом второй. Ничего не происходило. Солнце поднималось все выше, дачный поселок оживал. Мимо прошла Зинка с авоськами, помахала мне рукой. Я рассеянно кивнул, не отрывая взгляда от рамы. Потом прикатил на своем скрипучем велосипеде Михалыч.

— Костя, ты чего там застыл, как памятник самому себе? — крикнул он от калитки. — Пойдем, у меня там самогон настоялся на кедровых орешках, надо пробу снимать! По писят под селедочку с моей картошкой!

— Некогда, Михалыч, занят, — буркнул я, чувствуя себя идиотом. — Эксперимент провожу. Научный.

Михалыч покрутил пальцем у виска, но спорить не стал. Пожал плечами и уехал. А я сидел и злился. На себя, на это дурацкое окно, на свои идиотские ожидания. Может, все-таки это был просто глюк? Повторный, но все же глюк? К полудню я сдался. Сияние не появлялось. Моя теория о двенадцатичасовом цикле вроде бы подтверждалась, но утром свечение было очень коротким. Вспышкой какой-то, даже не разгорелось в полную силу, и разглядеть даже ничего не успел.

Я разочарованно отошел от окна и пошел на огород — надо было выплеснуть куда-то свою энергию. Пару часов я ожесточенно махал лопатой, вскапывая землю под картошку. Посадить полмешка хотя бы, будет своя на зиму, много ли мне нужно, старому? Грязь, пот, гудящие мышцы. Вот это было настоящим. Я почти убедил себя, что все, что было, мне привиделось. Просто мозг, получив микротравму током, сыграл со мной злую шутку дважды. Третьего раза не будет.

Вечером я вернулся в дом, уставший и злой. Сполоснулся под прохладной водой умывальника, зашел на кухню, чтобы бросить в кастрюлю вынутые из морозилки пельмени из пачки. И замер. Я не смотрел на окно, не ждал ничего. Я просто подошел к нему, чтобы взять с подоконника солонку. Просто подошел и подумал что-то вроде: «Ну что же ты, зараза, не фурычишь?!» И в этот момент оно вспыхнуло. Мягкий золотой свет озарил раму.

Зафурычило!

Я бросил солонку на стол и схватил часы. Пульс колотился где-то в горле. За окном снова был тот мир. По дороге неспешно катил молоковоз на базе «ГАЗ-53», оставляя за собой облако пыли. Двое мальчишек лет десяти гоняли палками консервную банку. Все было до боли знакомым, словно вырезанным из старого фотоальбома. Я смотрел, не отрываясь, впитывая каждую деталь. Вот оно, настоящее. Не галлюцинация. Это… портал? Так, кажется, по-научному или по-фантастическому называются такие вот окошки в другой мир?

И тут меня пронзила догадка, простая и страшная в своей очевидности. «Окошки в другие миры». А что если?.. Что если это не просто кино? Что если в это окно можно не только смотреть? Что если его можно открыть и… выйти?

Эта мысль была настолько дикой, что я отшатнулся. Выйти в прошлое. Стать его частью. Моя рука сама потянулась к шпингалету. Он снова был теплым, чуть вибрирующим. Я почти повернул его, но в последний момент отдернул руку. Не-не-не! Опять нарушение ТБ, Костя?! Мало тебе досталось, спасибо, что живой! Не нужен нам такой хоккей, подождем.

Свет начал меркнуть. Плавно, как угасающий закат. Когда он исчез совсем, я посмотрел на часы. Три минуты и примерно двадцать секунд. Записал в блокнот. Вчера было примерно столько же. Значит, продолжительность стабильна. Около трех минут. Но где у него кнопка? Почему оно не сработало утром, когда я так ждал, и сработало сейчас, когда я об этом почти не думал?

Ответ пришел не сразу. Следующие сутки я провел в экспериментах. Я понял, что портал можно открыть дважды в день. Примерно раз в двенадцать часов. Но не по расписанию. Не в восемь утра и восемь вечера. Ключом было не время, а что-то другое. Я пробовал подходить к окну с разными мыслями. Думал о работе, о рыбалке, да о все подряд. О Брежневе даже вспомнил и немного о пятнистом козле Мишке Горбачеве. Ничего. Но стоило мне подойти и разозлиться на него, захотеть, сфокусироваться на желании «включить окошко»…

Рама начинала светиться. Я научился вызывать это по своей воле. Не просто подходить, а подходить с намерением. С желанием. Удар током, видимо, не просто дал мне способность видеть, он сделал меня ключом к этому замку. Я подходил к окну, концентрировался и говорил про себя: «Включись». И оно включалось. Я был не зрителем. Я был оператором этого кинопроектора. Только вот выключал его не я, видимо, батарейка садилось в нем какая-то. Или конденсатор.

— Так вот оно что, Михалыч, — сказал я вслух пустому дому, чувствуя одновременно и восторг, и леденящий ужас. — Я им все же управляю. Наполовину. На включение.

Я проверил другие окна в доме. На веранде, в комнате. Они оставались обычными кусками стекла в деревянных рамах. Порталом было только это, кухонное. Точка входа была одна. И теперь я знал, как она работает. Примерно три минуты. Два раза в сутки. Активация по мысленному приказу. И самое главное подозрение, понемногу перераставшее в уверенность: это не картинка. Это реальность. Дверь. И если я решусь ее открыть и шагну внутрь, я окажусь там. В том времени.

***

Страх и восторг — гремучая смесь, которая ударила мне в голову похлеще михалычевских настоек. Я не просто оператор кинопроектора, я потенциальный зритель в первом ряду, который может в любой момент выскочить на сцену и надавать актерам по задницам. Или получить от них. Осознание этого отрезвляло. Техника безопасности, Костя, помни про технику безопасности. Отключи, проверь, защитись. Тут не отключишь, но проверить и защититься — святое дело. Я не мог вот так, в трениках и с современным смартфоном в кармане, сигануть в восьмидесятые. Это был бы билет в один конец, в лучшем случае — в дурку, в худшем — в подвал известно какой организации. Как там их стали называть лет тридцать назад — «кровавая гэбня»? Я усмехнулся. Никогда не видел ни одного кэгэбешника, которому бы подходило такое обозначение, на моей памяти они все были законники те еще. Может, и зря, кстати. Некоторым диссидентам, как я помнил, в рыло вовремя стоило бы дать. Не дали, незаконно же.