— Николай! — окликнул его Еленин, когда капитан уже взялся за ручку двери.

Он обернулся.

— Не принимай близко к сердцу, — голос майора смягчился. — Ты хороший оперативник. Один из лучших. Но нельзя выиграть каждую партию. Иногда нужно просто смириться с результатом и начать новую. Иди.

Вернувшись в свой кабинет, Морозов молча прошел к окну. Сухонин и Барсуков, почувствовав настроение шефа, сидели тихо, демонстрируя рвение в изучении бумаг и отчетной писанине. Капитан долго смотрел на серый куйбышевский пейзаж, потом резко развернулся.

— Поиск «Туриста» завершен, — бросил он, не глядя на подчиненных. — Сдавайте оборудование и готовьте рапорт, один на двоих. Завтра утром чтобы всё было у меня на столе.

Лейтенанты переглянулись. В их взглядах читалось и облегчение, и разочарование. Месяц жизни коту под хвост.

— Есть, товарищ капитан, — бодро отрапортовал Сухонин, хотя в голосе не было ни капли радости.

Вечером, когда коридоры управления опустели, Морозов снова вызвал их к себе. Он сидел за столом, перебирая фотографии, сделанные во время наблюдения. Лица, машины, окна. Целый мир, проживший месяц под невидимым оком госбезопасности.

— Садитесь, — кивнул он на стулья.

Он подождал, пока они устроятся, и заговорил тихо, почти шепотом.

— Официально мы это дело закрыли. Начальство считает, что мы гонялись за тенью. Возможно, они правы. А возможно, и нет.

Он поднял глаза на лейтенантов. Они слушали, затаив дыхание.

— Поэтому — держите ухо востро. Я хочу, чтобы вы без шума, без спешки, не акцентируя, сориентировали свои контакты. Просто как фоновую информацию. Вдруг где-то всплывет. Любой хромой старик со шрамом на щеке, который ведет себя… странно, выглядит… не на своем месте… Любой слух о человеке, появившемся из ниоткуда или исчезнувшем никуда. Всё это — лично мне. Мимо официальных каналов. Поняли?

— Поняли, Николай Сергеевич, — серьезно кивнул Барсуков.

— Это не приказ. Это личная просьба, — добавил Морозов. — Я не люблю, когда в уравнении остаются неизвестные. А этот человек — одно сплошное неизвестное. Идите.

Когда они ушли, Морозов остался один. Он снова взял в руки фотографию «Туриста». Зернистое, нечеткое изображение. Обычное лицо пожилого мужчины. Уставшее, со складками у глаз. Но было в этом лице что-то такое, что не давало капитану покоя. Не злоба, не хитрость. Какая-то глубокая, застарелая печаль.

Это дело стало для него личным. Не из-за таинственного лекарства, и даже не из-за приказа из Москвы. Его, системного и методичного человека, выводила из себя сама суть произошедшего. Человек не может просто войти в подъезд и исчезнуть. Это нарушало законы физики, логики, здравого смысла. Это была аномалия, сбой в нормальной картине его упорядоченного мира.

Он открыл папку с надписью «Турист», вложил в нее все материалы, отчеты, фотографии. Все, кроме одной. Самый четкий снимок он убрал в ящик своего стола, под стопку чистых бланков. Пусть лежит. Напоминание о нерешенной задаче, о личном вызове.

Морозов закрыл папку и написал на обложке аккуратным почерком: «Сдать в архив». Он проиграл этот раунд. Но война еще не была окончена. Он не знал, кто такой «Турист», откуда он взялся и куда исчез. Но он чувствовал, почти был уверен: этот человек еще появится. Во всяком случае, Морозов надеялся на это и… он будет готов играть вдолгую.

***

— В общем, раз общежитие наше, ведомственное, то и контингент там специфический. Сержанты, стажеры, семейные милиционеры из очереди на жилье. Народ служивый, порядок уважает, но быт, сам понимаешь, казенный, — продолжил Никаноров.

— Справимся, — кивнул я. — Главное, чтоб инструмент был. Голыми руками фазу ловить — удовольствие ниже среднего.

— Инструмент выдадут, — заверил Никаноров. — И угол свой будет обязательно. Не хоромы, конечно, подсобка переделанная, но жить можно. Зато никто дергать не будет. Там свои законы: свет есть — электрик молодец. А кто ты и откуда — десятое дело покуда. Потом все оформим, как положено. Вот вам пятерка на мыльно-рыльные, с зарплаты отдадите, — он протянул мне серо-голубую купюру, и я не стал отказываться, поблагодарив его кивком. Когда там у меня еще зарплата будет, пока непонятно.

Я оглядел типовую пятиэтажку из силикатного кирпича. «Коридорного типа общежитие будет», — решил я по длинным рядам одинаковых окон. Мы с Никаноровым вышли из машины и подошли к крыльцу, где нас уже ждал крепко сбитый майор лет сорока, с пышными усами, как у Буденного. Никаноров поздоровался с ним за руку.

— Вот, Петр Семенович, тот самый электрик, о котором договаривались. Селите, кормите, озадачивайте. Справку завтра завезу, сначала нужно будет фото сделать в Управлении, потом решим вопрос. — Следователь кивнул в мою сторону. — Константин Александрович, фамилия его Самарский, по учетам мной лично проверен, не привлекался, не замечен, руки золотые по отзывам главврача, завхоза и зав столовой больницы, где он был пациентом до сегодняшнего дня. Отдавать не хотели, верите! Говорят, оставьте его нам, мы его тут и прокормим, и обогреем. Но я о вашей беде помню, да и вопрос с документами ему все же нужно решить, я рассказывал.

— Майор Свиридов, комендант, — представился он, крепко пожимая мне руку своей широкой, как лопата, ладонью. Голос у него был рокочущий, под стать комплекции. — Спасибо, Алексей Николаевич, — кивнул он Никанорову. — Обустроим, как положено, не переживайте.

Затем он перевел на меня строгий взгляд. — Ты как, Константин, пьющий?

Я слегка даже удивился. — Ну по выходным могу иногда стопарик под борщ опрокинуть, или в компании сто пятьдесят. Но в рабочие дни, или, не дай бог, в рабочее время, это ни-ни. Мне жизнь дорога, Петр Семенович, с напряжением под мухой не работаю!

— Как, говоришь, фамилия твоя? – переспросил майор.

— Самарский, — ответил я, и не смог до конца сдержать счастливой улыбки. — Самарский, Константин Александрович. Не подведу. Работать люблю и умею. И буду!

— Ну, смотри, надеюсь на тебя, Самарский! — прищурился майор. — У нас как ты к коллективу, так и коллектив к тебе! Будешь закладывать за воротник — с треском вылетишь! А проявишь себя хорошо — глядишь, и проблемы твои разрешатся. Нет для советской милиции неразрешимых проблем, — комендант повернулся к Никанорову. — Ну что же, Николай Алексеевич, забираю я его. Жду вас завтра со справкой.

— До завтра, Петр Семенович! — попрощался с ним Никаноров. — До завтра, Константин Александрович. Часов в десять утра заеду, отвезу вас в Управление, оформим справку, — он пожал нам руки и пошел к «бобику.

— Ну что, — решительно сказал майор, — Пойдем, Константин, покажу твои владения.

Мы вошли внутрь. Пахло хлоркой и столовской едой. Комендант привел меня к двери в самом конце коридора на первом этаже, рядом с лестницей.

— Вот. Ты не смотри, что бывшая каптерка. Ребята подшаманили, — он открыл дверь.

Комнатка была маленькая, квадратов восемь, не больше, но чистая. Свежевыкрашенные в казенный голубой цвет стены, выскобленный дощатый пол, окно во двор. Из мебели — железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка, простой письменный стол и стул. В углу притулился узкий шифоньер. Скромно, но аккуратно. Меня, помотавшегося по общагам в молодости, таким не удивить. Главное — крыша над головой и свой угол. Я кивнул, осматриваясь с деловитым любопытством.

— Вполне, — оценил я. — Даже окно есть. Жить можно.

— То-то же, — одобрительно хмыкнул Свиридов. — Теперь пойдем, решим вопрос с довольствием.

Мы спустились с ним в столовую, которая оказалась расположенной в цокольном этаже общежития. Густой запах борща и жареных котлет ударил в нос. Несколько столов, каждый на четырех человек, были заняты милиционерами в форме. Они пристроили свои фуражки на металлические крючки, прикрученные наподобие мини-вешалок на стены, и с аппетитом уплетали обед. Свиридов подвел меня к раздаточному окну, за которым возвышалась слегка полноватая, но симпатичная женщина лет сорока в белом колпаке и такого же цвета халате.