Я встал в хвост очереди. Передо мной переминался с ноги на ногу студент с тощим портфелем, судорожно пересчитывающий мелочь в ладони. Я сунул руку в карман джинсов, нащупывая мелочь.

— Следующий! — гаркнула атомно-ледокольная капитанша, вытирая руки о передник.

Я шагнул вперед. В животе громко забурчало.

— Три чебурека, пожалуйста. И чай, — произнес я, глядя на запотевший титан с кипятком.

— Чай три копейки, чебуреки по шестнадцать. С вас пятьдесят одна, — отчеканила она, ловко доставая из алюминиевого поддона щипцами один за одним три полумесяца с кружевными краями.

— А лимончика не найдется? — спросил я с надеждой.

— Не найдется, — она даже не посмотрела в мою сторону.

Я забрал свою добычу, выложенную на тарелку из глянцевого картона, и нашел свободное место у столика рядом с окном. Поставил тарелку, надкусил первый чебурек. Горячий бульон брызнул внутрь рта, обжигая язык, но я даже не поморщился. Вкус был что надо, каждая калория и жиринка на своем месте. Тонкое тесто, фарш, в котором лука было больше, чем мяса, но при этом всё вместе создавало гармонию. Еда соответствовала месту и времени на все сто. Вкус юности, вкус времени, когда деревья были большими, а мы — молодыми и сильными балбесами.

И чай оказался именно таким, каким и должен был быть в советской чебуречной: сладким, едва теплым и с легким привкусом веника. Не иначе грузинский. Но он тоже был к месту.Я стоял, жевал чебуреки и чувствовал себя совершенно уютно, как кабель в лотке в окружении таких же кабелей.

Доедая второй чебурек, я подумал о Сереге. Надо бы ему еще гостинец принести. Не «Яву», а поинтереснее.

Например, коньяк.

Я допил чай, вытер губы серой салфеткой и вышел на улицу. Насколько я помнил, до магазина «Вина-Воды» было рукой подать, буквально пара кварталов.

Магазин встретил меня прохладой и специфическим запахом: смесью кислого вина, сырости и стеклянной тары. Горбачевская эпоха трезвости, как нормы жизни, еще не началась, и на полках рядами стояли бутылки: «Ркацители», «Агдам», водка «Русская» с бескозыркой. Но водка и вино будет не в уровень. Я скользнул взглядом по верхним полкам, откуда продавцам приходилось брать бутылки не так уж и часто, потому что там стояли бутылки, каждая из которых по ценнику превышала водку. Народ в основном брал что попроще.

Я подошел к продавцу — мужику лет сорока пяти с пышными усами.

— Добрый день, — сказал я вежливо. — Мне, пожалуйста, «Варск…», — я запнулся, пытаясь выговорить название коньяка, — «…влави». Три бутылки.

Продавец, который до этого лениво протирал прилавок тряпкой, замер. Его усы дрогнули. Он поднял глаза и посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом перевел взгляд на мою одежду. Джинсы (хорошие, но не новые), куртка. Вроде не номенклатура, не иностранец.

— Три бутылки? — переспросил он. — Сейчас посмотрю, есть ли три.

Продавец встал на цыпочки, доставая с полки немного пыльные бутылки.

— С вас пятьдесят девять рублей сорок копеек, — объявил он, глядя на меня с интересом, видимо, мой простецкий вид в его глазах не соответствовал покупке.

Почти двадцать рублей за бутылку! Чувствительно для советского человека.

Я не спеша достал бумажник. Раскрыл его. Внутри, среди трешек и пятерок, лежала она — сторублевая купюра. «стольник» с профилем Ленина в овале. Бежево-коричневая, большая, солидная бумажка. В восемьдесят первом году это были очень чувствительные деньги. На них можно было жить месяц, без шика, но можно.

Я вытянул купюру и положил её на прилавок. Ленин смотрел на меня с укоризной.

Продавец вздохнул, взял купюру, проверил её на свет. Потом пробил чек, открыл кассу и начал отсчитывать сдачу мятыми трешками и пятерками.

Пока он считал, я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Словно холодком по затылку потянуло. Я чуть повернул голову, делая вид, что разглядываю витрину. У выхода стояли двое. Парни лет двадцати пяти, может, чуть старше. Один высокий, худой, в спецовке и кепке, надвинутой на глаза. Второй пониже, коренастый, в болоньевой куртке и тоже в кепке. Типичные уличные «пацаны», каких в любом районе хватало даже в мое время.

Они не смотрели на витрины. Они смотрели на мои руки. На то, как я сгребаю сдачу. На то, как продавец выставил три бутылки коньяка.

«Эх, Костя, Костя, — подумал я про себя, чувствуя легкий укол тревоги. — Расслабился ты, дед».

— Ваша сдача, — буркнул продавец, пододвигая ко мне сверток и гору денег.

Я небрежно рассовал купюры по карманам, стараясь не показывать спешки, сложил бутылки в сумку, сразу ставшую тяжелой, и направился к выходу. Проходя мимо парочки у дверей, я встретился взглядом с коренастым. Он сразу отвернулся и сплюнул сквозь зубы себе под ноги.

Я решил выйти из магазина и сразу свернуть в соседний двор, срезать дворами, выйти к гаражам и переждать возможные неприятности, а там перемахнуть через забор к частному сектору. Я вроде бы помнил эти проходные дворы, в беседках которых в юности была выпита не одна бутылка вина и пива.

Я ускорил шаг, сворачивая в арку. Выйдут — а меня нет. Сумка с бутылками приятно оттягивала плечо, позвякивая при каждом шаге. «Варсквлави». Серега оценит. Мы сядем на кухне, откроем бутылочку, помянем ребят…

Шаги сзади я услышал почти сразу. Не таясь, нагло, уверенно. Шлеп-шлеп подошвами по асфальту. Я сжал свободную руку в кулак. Надо было найти место поуже, чтобы они не могли зайти с двух сторон. Вон тот проход между трансформаторной будкой и стеной дома идеально подойдет.

Я нырнул в тень деревьев, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Рациональная часть мозга шептала: «Уходи. Их двое. Молодые и резкие. Не связывайся».

— Эй, мужик! Стой, где стоишь! — голос раздался совсем близко.

Я начал разворачиваться, освобождая правую для удара. Я рассчитывал увидеть их перед собой. Я был морально готов к неизбежной драке.

Но я просчитался. Передо мной стоял только тот, в болоньевой куртке.

«Второй сзади! — понял я. — А этот отвлекает…»

Додумать до конца свою догадку я не успел. Была только вспышка — яркая, ослепительно белая, взорвавшаяся внутри черепа. Земля ушла из-под ног, небо и асфальт поменялись местами. А потом кто-то выключил рубильник, обесточив весь мир разом.

***

Капитан Морозов стоял у окна, глядя на серый двор, по которому ветер гонял обрывок газеты. Ему не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что делают его подчиненные: лейтенанты Сухонин и Барсуков сидели за сдвинутыми столами тихо, как мыши под веником, ожидая раздачи слонов. Они знали, что он вернулся от начальства и гадали, чем им придется заниматься.

Тишина затягивалась.

Морозов резко развернулся, и лейтенанты синхронно выпрямили спины. Капитан прошел к своему столу, на котором в идеальном, почти хирургическом порядке были разложены три стопки черно-белых фотографий. Он постучал пальцем по первой стопке, словно проверял ее на прочность.

— Итак, орлы, — голос Морозова звучал сухо, без лишних эмоций. — Нужно установить трех человек.

Он взял первую фотографию и небрежно бросил её через стол в сторону лейтенанта Сухонина. Снимок скользнул по полированной поверхности и замер у самого края.

— Твой клиент — «Газетчик». Мужик похож на шпиона из плохих детективов. Наблюдает поверх газеты. Проверь всех жильцов в радиусе видимости его скамейки. Может, ревнивый муж следит за неверной супругой? Или, наоборот, любовник ждет сигнала, когда рогатый супруг свалит на смену? Может это просто городской сумасшедший или неудачливый Ромео. А может, и нет.

— Понял! — бодро откликнулся Сухонин, с интересом разглядывая фотографию.

Морозов перевел взгляд на второго оперативника. Ему капитан протянул снимок «Звонаря» — пожилого мужчины у телефонной будке.

— Барсуков, тебе достается «Звонарь». Этот фрукт интереснее. Крутится у телефонной будки, но не звонит. Может, тайник? Или проверяет, не следит ли кто? Твоя задача — установить наблюдение. Если он что-то оставит в будке или заберет — ни в коем случае не спугни. Проводи его до дома. Установи, где живет.