Для нас же эти рассуждения стали некоторой дополнительной верификацией рассуждений о сути экономической теории, поскольку ее элементы, как видно из вышесказанного, можно заметить еще в истории Древнего Рима, т. е. 2000 лет назад. При этом мы вскрыли еще одно очень важное обстоятельство – серьезную ошибку Карла Маркса, который писал о том, что смена общественных формаций идет по пути повышения производительности труда. Как показал опыт Рима, феодальная формация давала значительно меньшую производительность труда и концентрацию производства, чем в позднеантичном Риме; аналогичные показатели были достигнуты в Западной Европе только в XVIII–XIX веках, т. е. через 1500 лет, и уже не при феодализме, а при капитализме.
Причина ошибки Маркса понятна – он учился и работал уже в рамках победившей к XIX веку базовой концепции прогресса. Но почему эта концепция появилась только в XVII веке, а окончательно сформировалась в следующем, XVIII? Отметим, кстати, что ее элементы были в античном Риме, но затем тоже ослабли вместе с его упадком. Почему именно в это время, в XVII–XVIII веках, культура и наука окончательно победили религиозное мышление? И почему все прогрессистские теории так не любят религию, постоянно используя в ее отношении термин «мракобесие»? По достаточно распространенному мнению, дело как раз в том, что в XVI веке начался бурный экономический прогресс, который и создал соответствующую общественную среду. Но вот почему он начался именно в это время?..
Здесь опять я перехожу к рассуждениям, описывающим ход мысли, но не являющимся строгими научными построениями. Вообще, распутывая сложные пути общественного развития, строгими рассуждениями часто приходится пренебрегать, именно по этой причине я попытаюсь дать только общую логику. Но она дает некоторое объяснение, очень серьезно поддержавшее нас в дальнейшем развитии нашей теории.
Итак, Рим пал. Источников поддержания частного спроса больше не было, так что экономическая деградация в рамках «темного Средневековья» была вполне понятной. Но дальше-то что? В конце концов, в Рудных горах нашли месторождения серебра, которые были вполне сравнимы с пиренейскими, однако второй Римской империи (с экономической точки зрения) не получилось, выросла вполне средневековая, по сути, империя Габсбургов. Что такое случилось с миром, почему на такой длительный срок сломалась машина, обеспечивающая экономическое развитие, прогресс?
Не столкнулись ли мы с какой-то серьезной ошибкой в наших рассуждениях? Действительно, мы (предположительно) вскрыли проблему с экономикой Римской империи, которую либеральная экономическая теория замалчивает, но наш предполагаемый ответ на нее тут же натолкнулся на новую проблему. Если некоторый механизм работает, то он должен работать не в уникальных, а в общих условиях. И если какой-то эффект не получается в повторных экспериментах, то, может быть, его и не существует в реальности, речь идет о каких-то ошибках?
Ответ здесь дает концепция глобальных проектов, разработанная нами специально для решения этого вопроса. Ее положения формально не связаны с нашей экономической моделью, поскольку это теория общественная. Более того, она, в рамках формальной классификации, не совсем материалистическая, в ней есть серьезные идеалистические моменты. Однако ответ на поставленные в предыдущем абзаце вопросы она дает, и по этой причине мы ее попытаемся применить. Более того, именно она даст ответ на вопрос о том, каким может быть выход из нынешнего кризиса, поскольку с точки зрения исторической аналогии нынешняя ситуация отвечает как раз ситуации IV–VI веков н. э. Впрочем, детали будут в соответствующей главе, а сейчас я буквально скороговоркой поясню основную линию наших рассуждений.
Дело в том, что Рим эпохи быстрого экономического роста – это Рим языческий. А Рим эпохи упадка, как и значительная часть варваров, которые его брали (за исключением вандалов), – это Рим христианский. А христианство требовало в первую очередь не материального благополучия, а соблюдения базовых принципов человеческого общежития, выраженных через библейские ценности. И это оказало принципиальное влияние на экономическую модель христианского мира, в отличие от мира языческого.
Эта модель от действующих ранее принципиально отличалась тем, что во главу угла была поставлена социальная стабильность. Грубо говоря, она была построена так, чтобы дети могли жить так же, как их родители, чтобы источник их существования можно было бы не менять. Именно отсюда вылез феномен цехового хозяйства, когда жестко ограничивались и технологии, и номенклатура продукции, и количество работающих.
Даже во вполне торговой республике Венеции в такой сверхприбыльной отрасли, как производство зеркал, не было попыток расширения производства и увеличения объема продаж, система была крайне жесткая и консервативная, если угодно, не рыночная, функционирующая в рамках классического цехового производства. Что уж говорить про другие страны и отрасли. Разумеется, научно-технический прогресс имел место (например, в XIV веке в Европе впервые было использовано огнестрельное оружие), однако происходил он крайне медленно, никаких особых рывков не было; заснув на 100 лет, человек проснулся бы в знакомом обществе, отличия были только в нюансах.
Есть еще один специфический момент, который сегодня не очень афишируется. Дело в том, что в Средние века в христианской Европе не могло быть банков. Нет, ростовщики были, как и кредит можно было получить, однако банков в современном понимании, т. е. действующих по закону институтов, которые могли бы работать на принципах частичного резервирования и использовать ссудный процент, быть не могло. Более того, эти ростовщики практически не вмешивались в производственную деятельность, которая протекала независимо, кредиты в основном брали аристократы, на потребление или на войну. А в торговых республиках, Венеции, Генуе, Ганзейском союзе, кредит для торговых компаний скорее играл ту роль, которую сегодня выполняют стратегические инвесторы или страховщики.
Такая ситуация длилась много веков и принципиально изменилась только в XVI веке. Точного ответа на вопрос, почему это произошло, у меня нет, однако выдвинуть одну гипотезу можно попытаться. Дело в том, что в это время в Европе шел так называемый малый ледниковый период, локальный температурный минимум, продлившийся много десятилетий. Мы его помним по свидетельствам времен Бориса Годунова (когда три года подряд не было урожая, снег, бывало, выпадал в июле, а в августе замерзала Москва-река), но отмечен он, в общем, был по всей Северной Европе. Впрочем, конкретные проблемы начала уже XVII века, возможно, были вызваны извержением мексиканского вулкана Уайнапутина в Перу в 1600 году.
Именно в ту эпоху замерзали голландские каналы и Венецианская лагуна, были и другие симптомы резкого изменения климата. На севере Европы это вызвало крайне опасную ситуацию, поскольку привычная система хозяйствования не просто уже не могла обеспечить более или менее нормальное существование, она гарантировала значительной части населения смерть от голода в течение достаточно короткого времени.
При этом угроза была достаточно явной и надвигалась все-таки достаточно долго, чтобы ее можно было осознать. Это не нашествие иностранных армий или катастрофическое извержение вулкана. И касалось оно очень большого количества людей, это не было вымирание малочисленных колоний викингов в Гренландии.
Свою роль сыграло и открытие Америки в 1492 году: напомню, что покупательная способность золота, которая была достаточно стабильна в Западной Европе с конца Античности до начала XVI века и в XVII–XVIII веках, именно в веке шестнадцатом упала в два раза, что существенно обесценило ранее сделанные сбережения (рис. 14). Не забудем еще один фактор – тяжелейшие эпидемии, в первую очередь чумы, которые сокращали прежде всего численность крестьянства.
