Буран взревел, навалился и прижал Димку к сугробу, как приклеил. В первую же секунду по телу пробежала холодная судорога; здравый смысл нашептывал: бесполезно идти в этакую непогодищу искать жилье. Но он поборол страх, ведь только так сможет помочь людям, отблагодарить их за то, что не оттолкнули, не осмеяли. Да кроме того, он, Димка, сирота, никто не будет убиваться, а может, и повезет, наткнется на аул, он же где-то близко, как говорил чабан.
Сзади, в остывающей пещере, спали спутники этого злосчастного рейса. Отсюда, из рева бурана, сквозь толстую снежную стену Димка словно бы услышал натужный хрип директора совхоза и даже увидел, как тяжело поднимается его грудь; беспокойно ворочается на досках с боку на бок тракторист Володька, поджимая коленки к животу, чтобы согреться. А Тони не видел Димка — перед глазами сиял свет и струилось тепло, наполняя одинокое сердце любовью; в ней, в этой любви, соединилось для него все, чего ему так не хватало в суровой пацаньей жизни — материнской ласки, отцовского понимания и справедливости. Димка захлебнулся внезапными слезами, беззвучно прошептал: «Мама...» — и оттолкнулся от сугроба.
Проваливаясь по пояс в снег, он пересек реку. На противоположном берегу — тоже откосы, и Димка побрел вдоль них, изредка сворачивая влево, чтобы попытаться подняться наверх. Когда скалы кончились, как обрубленные, он выбрался на берег — навстречу бурану. Тот хлестал; стараясь повалить и сбросить в реку, но Димка, согнувшись, укрыл лицо сгибом локтя; шел и шел он по твердой степи — не задерживается на ней снег. И полонбыл Димка неистраченной сыновней любви к той, которую едва помнил, но которая там, среди искрученной непогоды, ждет, давно ждет...
Димка двигался вдоль реки, держа ее по правую руку. Несколько раз он оступался — падал с берега вниз, но выкарабкивался. Окружала его темная движущаяся стена снега, и он упрямо пробивал ее. Телогрейка была почти новой, но грела плохо — скоро холод проник в пазуху, и по всему телу пополз расслабляющий озноб: Занемели, зашлись на ветру колени. Димка на ходу стал растирать их рукавицами. Снег сек лицо, таял и схватывался ледяной коркой. Он чаще и чаще растирал колени непослушными руками; шел боком, тараня встречный ветер, который зло шипел и хлобыстал, закручиваясь, сухими колючими хвостами.
Задеревенели ноги в мерзлых, зачерствевших на морозе сапогах. Хоть бы попалось какое-нибудь укрытие, чтобы в затишье стащить сапоги, размотать примерзшие к ним портянки и растереть ноги снегом. Но пуста степь, неистовствует буран, и Димка, остановившись, попытался пошевелить ступнями, но не почувствовал их.
Димка потерял реку — она сделала очередной поворот, и, даже вернувшись, как ему показалось, назад, он не обнаружил ее; тыркался в разные стороны, но всюду под ногами степная твердь, слегка занесенная снегом. Димка не отчаялся, ибо, выйдя в буран, предвидел и такой исход. Коротка была его жизнь, но довелось испытать всего сполна, а впереди его ждал и манил свет любви материнской, и он заспешил ему навстречу, истово веря, что цель — там, обретение надежд — там, познание самого себя — тоже там, ведь остались в снежной пещере люди, и надо, несмотря ни на что, идти и идти. Сняв рукавицы, он нагреб полные пригоршни сухого, дерущего кожу снега и принялся растирать руки, сразу зашедшиеся в невыносимой ломоте.
Отдохнуть бы хоть немножечко, полежать сейчас же, немедленно. Но он подавлял это желание, инстинктивно чувствуя, что нельзя давать себе послабления. Слышал Димка рассказы, как замерзает человек, стоит ему уступить, и уже ничто не спасет его, просто не хватит сил подняться. И там, где он опустится, быстро наметет бугорок, ставший могилой.
Голая степь кончилась — под ногами глубокий, до колен, снег, лежащий на прошлогоднем ковыле, высоком и густом. Идти стало труднее. Вскоре Димке показалось, что зря он боится присесть и передохнуть, подобрав под себя окоченевшие ноги. В этом нет ничего ужасного, ведь он присядет и отдохнет лишь одну минуточку! Неужели не пересилит себя и не поднимется? Такая мысль разозлила Димку. Он решительно, но неловко, боком, опустился в снег, и степь приняла его, забаюкала, как в постели. Куда-то исчезли морозный ветер и ночь, словно прилег он на майской зеленой равнине под теплым утренним солнцем. «Сейчас не весна, не может быть солнца!» — твердо сказал себе Димка и с усилием поднялся. Сразу же затерзал буран, рассердившийся на то, что жертва ускользнула от него. Усталость и сон одолевали на ходу. Димка ложился в снег, отдыхал по нескольку минут, обессиленный, с трудом поднимался и тащился дальше. Совсем близко он чувствовал степь — руками, коленями; широкая и мягкая, она манила забыться, и Димка, споря с ней, твердил: «Я слышу тебя, степь, я вижу тебя, степь...»
Он уже больше полз, чем шел, поднимался, стиснув зубы, пытался идти дальше и снова валился. За ним оставалась глубокая борозда, быстро заметаемая бураном. Встретилось небольшое понижение, и Димка, нехотя предположив, что впереди какое-нибудь укрытие, не заспешил, а продолжал медленно ползти. Он уперся головой в препятствие и с минуту так и простоял, не веря, не желая верить в чудо; потом осторожно протянул руку, ощупал — вроде бы столб. Придвинувшись ближе, он обхватил его, потрогал языком поверхность. Это была березка. В нем загорелась надежда — из последних сил, спотыкаясь, он сделал пару шагов и вернулся назад. Димка вспомнил, что в степи попадаются березовые колки — хиленькие рощицы из десятка деревьев, одинокие и затерянные в пустоши. Бесполезно искать около них жилье. Потому-то не было желания крикнуть, позвать кого-либо на помощь.
Держась за ствол, Димка боком сел в сугроб, прижался к комлю и обхватил березку. Мелькнула мысль: «Это она звала меня...» — и он закрыл глаза, наконец-то обретя угасающим сознанием здесь, в быстро растущем сугробе, возле одинокой березки, облегчение: он сделал все, что мог, не его вина, что не хватило умения и силенок в тощей пацаньей стати, главное — он пытался.
«Жалко, пропадет свитер Ивана, как он без него обойдется?» — обеспокоенно подумал Димка. Замерзая, он снова видел теплую вечернюю степь. В угасающем небе медленно опускалось солнце. Потянул свежий ветерок. Сухие метелки ковыля заколыхались, зашуршали. Неожиданно раздался тонкий свист. Совсем рядом из норы высунул голову сурок и огляделся по сторонам. Вот зверек вылез из норы, сел на задние лапы и опять засвистел. Следом за ним показался другой, вероятно, сурчиха. Они смотрели на солнце, тонувшее за горизонт. Постепенно гасло пламя, соскальзывая в окраину неба. Дрогнул последний слабый луч и исчез.
Покойно и сладостно было Димке; никакого страха перед смертью не ощущал, наоборот, вдруг почувствовал, как он стал расти и расти, тело слилось с бураном и стремительно рванулось над равниной к далекой невидимой Джетыгаре.
...Темна, неуютна и заснеженна степь. Торжественно и печально плачет над ней непогодица. Плотная лавина снега, несущегося со всех сторон, непроницаема, и не видно в ней ни одинокой березки, ни белого сугроба, ни реки и скал, ни человеческого жилья.
А под толстым слоем снега укрылись путники, застигнутые в степи бураном. Спали они тревожно и трудно — быстро прогорали дрова, почти сразу выстуживалась их пещера: нужно было вставать, вновь растапливать печку и ждать, когда ее тепло согреет продрогшие тела. Это полубодрствование мучило сильнее, чем холод, чем голодные спазмы. Новорожденный тоже просыпался и будил криком. Тоня прикладывала его к груди, и он умолкал. Старик приладил палки возле печки для сушки на них пеленок.
Уже глубокой ночью Володька наткнулся у своего изголовья на валенки и меховую шапку. Сначала он ничего не понял — каким образом эти вещи очутились здесь и чьи они. Потом, рассмотрев их в мерцающем свете фонаря, он сообразил — Димки Пирожкова! Оглядел Володька сумрачную пещеру, пересчитал неясные фигуры и разбудил Потапова:
— Дядя Петя, исчез куда-то Димка...
Потапов потрогал валенки и шапку, словно убеждаясь в их наличии, и задумался:
