Идти в приезжую Вязников раздумал. Прячась в поднятый меховой воротник пальто, он свернул на узкую тропинку, протоптанную среди сугробов, к радиостанции. На крыльце Вязников обмел веником снег с валенок. Когда раздевался в прихожей, решение уже созрело. В дверь заглянул радист — разбитной парень, бывший матрос, любивший пофамильярничать:

— Здравствуйте, Виктор Николаевич! Что не спится, не гуляется?

— Не до гулянок, Костя. Вызови Фролова и Глушакова.

— Да никак не могу с Глушаковым связаться, вот, метеосообщение надо передать, а на вызов совхоз не выходит.

— Какое метеосообщение?

— Завтра ожидается сильный ветер... снег.

— Сколько тут буранов погуляло, и не счесть. Без них и скучно, а, Костя? Вроде на палубе качает, шум моря и соленые брызги…

— Эх, море, море... Здесь тоже море, сухопутное…

Поддерживал разговор радист, а сам сноровисто настраивал радиостанцию. Пока наладилась связь с совхозом, пока за Фроловым сбегали, Вязников бегло просмотрел свежие радиограммы. В строчках и цифрах ощущалась напряженная жизнь и дела тысяч людей, занятых подготовкой новой битвы за хлеб. В степь безостановочным потоком шла техника, стройматериалы‚ продовольствие, одежда. Прибывали очередные партии новоселов. Вязников взял кипу бумаг, и ему показалось, что его руки всемогущи и держат бесчисленное множество нитей: потянет он за любую, и на другом конце, где-то в самой степной глухомани, отзовется человек. Эти далекие люди виделись Вязникову в общем-то безликой массой, которую надо направлять и которая без него, Вязникова, может забрести к черту на рога.

Фролов был добродушен и смешлив, видно, только что плотно поужинал:

— Как, Федор Павлович, с десяток гектаров пустишь под пары, для пробы?

— А мне не жалко, у меня их больше тридцати тысяч. Найдем, Виктор Николаевич, а не найдем, так персонально для тебя... ха-ха... вспашем!

Начало было положено. Жаль, Глушаков не отозвался. «Ладно, на днях попытаюсь связаться снова». Мимоходом он вспомнил, что вызвал в райцентр Лепилина: «Ничего не попишешь, не поддержали нас с лесом, — как бы оправдываясь, размышлял Вязников. — Придется ему вернуться. Кстати, займется у себя парами».

Подумал так Вязников и сразу забыл о нем, ведь тот из числа тех многих тысяч людей, затерявшихся в степи, ниточки от которых он чувствовал в руках.

...Немало бед может накликать такой человек, получивший реальную власть, большую ли, маленькую, но власть. И не теми результатами, к которым приведет деятельность, движимая его честолюбием, его фанатической уверенностью в благе рожденных им идей, а тем, что ломает он судьбы людей, зависящих от его деяний, ибо пройдет время, спадет угар слов и горячечного воображения, тот человек станет проповедовать и манить к другим, более ослепительным горизонтам; он — на коне, он — пророк, за ним — власть.

А те люди, поверившие ему, не смогут пойти за ним, ибо дело, на которое их позвали, не отпускает от себя, и не бросят его, хотя и прозреют, что не так, не с того бока взялись за него; что положили годы, а иной раз и сами жизни — понапрасну...

Тем временем отозвалась радиостанция глушаковского совхоза. Костя сердился и кричал в микрофон:

— Ты что, Толяма, плохо меня слышишь? Записывай метеосообщение: «Снег, сильный ветер...» Оглох? Двадцать раз повторять?.. Позови к микрофону директора! Что?..

Радист ошалевшими глазами смотрел на микрофон.

— Случилось что? — поинтересовался Вязников.

— Да нет, — радист перевел дыхание, — послал он меня куда подальше... Ну, я ему при встрече устрою выволочку!

Вязников усмехнулся. Выйдя на улицу, он полной грудью вдохнул свежий воздух, и сжало все внутри — до того густо заморожен воздух, словно проглотил пригоршню сухих колючих льдинок. Это взбодрило его, и он уверенно и споро зашагал в приезжую.

Ранние огни поселка померцали в окне и скрылись после поворота на развилке дорог: одна из них вела в райцентр, а другая — в глушь степи, к совхозным отделениям на сто километров, а дальше ничего нет, пустота, безлюдье и дикие табуны лошадей.

По ровной степи трактор шел плавно, но фонарь под потолком все же покачивался, и его тусклый свет скользил от двери к оконцу, поочередно погружая в темень углы домика.

Незнакомец, чуть было не отставший, замешкался с поклажей — выглядывал, где бы пристроиться в тесном помещении. Димка Пирожков подвинулся, освобождая место:

— Присаживайтесь сюда...

— Вот и ладненько, тут и расположимся, спасибо, сынок, уважил, — незнакомец силился затолкать поклажу под лавку, но без особого успеха, ведь полно там кизяка. — Угораздило нашвырять навозу... Не пройдешь, не продыхнешь!

Потапов попытался прервать его ворчание:

— Не шуми понапрасну, в пути кизяк важнее, чем твое барахло. А когда часть сожжем — вот и засунешь мешок...

— Эвона, когда сожжешь! А пока топчи, топчи? Кабы твой был — по-иному запел, а тоже — барахло, барахло!

— Ну и ну! — удивился Потапов. — С таким говоруном лучше не связываться.

— Ты и не связывайся. Езжай куда хочешь, с кем хошь, другим не мешай...

— Хватит собачиться! — директор из своего угла урезонил спорщиков. — Люди спозаранку встали, дайте им поспать.

От властного ли голоса директора, а может, надоело пререкаться, но незнакомец утихомирился, правда, побурчал еще — чуть слышно, невнятно — и попросил Димку Пирожкова:

— Слышь, сынок, я у стенки повздремнул бы малость, а тебе не спать, твое дело общественное — печку топить, а? Уступи старику, а? — Он заглядывал близко — глаза в глаза, но в полумраке Димке только и удалось разглядеть, что у него маленькое высушенное личико.

Уважил Димка Пирожков просьбу, незнакомец бросил на лавку свою поклажу и привалился к ней, укладываясь поудобней. Оказался паренек прижатым к трактористу Потапову, тесно, но он смолчал. Не хотелось ему спать, ну ни капельки.

Встал Димка, открыл дверцу печки — кизяк уже прогорел, рассыпался в красный пепел; от вновь подброшенного топлива повалило кислым дымом. Тепло в домике, даже не верится, что за стенами свирепствует мороз. Тулуп и шапку Димка давно снял. Сейчас он освободился и от телогрейки, накинул ее на плечи и бочком втиснулся на свободное местечко.

Поскрипывал на плавном ходу прицеп с домиком, под полом шуршат по снегу полозья, а когда попадают они на бугорок с оголенной землей, раздается скрежет и чувствуется, как мгновенно напрягается сооружение. Но такая нагрузка трактору нипочем, тянет и тянет он прицеп по степи к невидимой цели — куда-то за горизонт, за ночь — в солнечный ослепительный день.

Задремали случайные попутчики, укачало их на степи, прихваченной стужей, — превратилась она в бескрайнюю ровную дорогу: можно ехать в любую сторону, нет на пути препятствий.

Не впервые Володька Ситников совершает дальний рейс, попривык: трактор движется уверенно, лишь внимательно поглядывай за пучками камыша и соломы, которые обозначают зимнюю дорогу. Если их пропустить, то недолго и заплутать.

Впереди, за светом фар, темно; Володька и не пытался высматривать дорогу за границей освещенного пространства, ничего там не должно быть — ни дерева, ни оврага, а тем более крутого спуска или подъема. Лишь степь, плоская степь, по ней упрямо ползет крутолобый трактор, с виду махонький на выстуженной пустоглуши под застывшим темным небом, случайный и необязательный, словно клякса на белоснежной глади.

Трудно привыкнуть к суровому миру — перед ним чувствует себя человек одиноким, рождаются самые неожиданные мысли, навеянные необхоженными просторами: «Ничего не нужно трогать здесь, в заброшенном уголке. Да разве имеет право человек нарушить тысячелетнюю, а может, и миллионнолетнюю заповедность?»

Редко, но подобные мысли беспокоили Володьку, знающего иную заповедность. Родом из Полесья, он поначалу, встречая одинокие березовые колки, едва ли не плакал возле чудом выросших деревцов — без птичьего пения, без лесного разнотравья, без привычного запаха сухих сосен и грибниц, укрывшихся под прелыми листьями. Всем этим он жил раньше, впитав с материнским молоком.