Поэтому никакой крови, никакого мяса с розовинкой. Крупные куски — варить долго, чтобы жар добрался до самой середины. В идеале — вообще пустить всё на тушёнку. Там уж и время, и кипяток сделают своё дело.

Потому что подхватить такую гадость — это не просто пару дней с животом промучиться. Паразиты из кишечника расползаются по телу и забиваются в мышцы. Начинается жар, тело ломает так, будто тебя всю ночь били палками, лицо может раздуть. А если сильно не повезёт, достаться может даже сердцу или лёгким.

Так что котика мы съедим. Но сначала как следует приготовим.

Очень как следует.

А для этого нужно много дров, хороший огонь и глубокая тара. Да не одна. Котик у нас попался крупный, упитанный. Видно, не голодал, зараза.

Как только начало светать, пошёл к ручью за глиной. В помощники взял Вела и двух старших пацанов Айлы. Вчетвером за несколько ходок натаскали достаточно глины, чтобы облепить очаг и сделать из него подобие печи.

Но Барк упёрся рогом и намертво запретил мне что-либо делать с очагом. Пришлось сооружать печку отдельно. Ну и оно, пожалуй, к лучшему. Пусть очаг остаётся очагом, а готовить удобнее там, где тяга хорошая и стол поблизости.

Кошатину тем временем развесили коптиться и вялиться, но отдельно от козлятины. Я предупредил всех, что мясо этого зверя ни в коем случае нельзя есть сырым. Даже маленький кусочек. Даже сердце. Печень тоже нельзя. И глаза.

Нельзя до тех пор, пока мы не проведём особый, очень сложный ритуал очищения.

— Нельзя просто так есть мясо того, кто ест человека, — пытался я донести до них необходимость глубокой термической обработки.

Ну не о личинках трихинеллы же мне им рассказывать.

— А почему нельзя? — не понимала Нэра. — Медведь тоже людей ест, а мы ели медведя. И хорошо всё было.

— И никто не болел? — спросил я, глядя на неё с прищуром. — Лицо ни у кого круглым не становилось? На боль в теле и животе не жаловались?

Она задумалась, припоминая.

— Было такое, — подал голос Барк со своей лежанки. — Ты думаешь, это от мяса?

— Да, — уверенно кивнул я. — Злые духи-то в людей залезли и мучили. Иногда и до смерти замучить могли.

— Было и так, — шаман даже поднялся и сел, увлечённый разговором. — Я знал, что то было проклятие духов. Но как изгнать их — не знал. И Варда тоже не знала.

— Сложно их изгнать. Проще не впускать. А для этого нам и нужно сделать то, о чём я говорю. Пока мясо пусть висит над дымом, чтобы не испортилось, а я подготовлю всё, что нужно для ритуала очищения.

— Хорошо, — согласился Барк. — Все слышали, что сказал мудрый Ха-Рук? Ни кусочка, чтобы не смели взять! — произнёс он внушающим жуть голосом. — Тот, кто ослушается, умрёт страшной смертью.

Ух, аж у меня по спине мурашки пробежали от его тона.

Надо бы поучиться вещать таким загробным басом. Но потом. Пока мой подростковый полуфальцет способен выдать разве что очень грозный мышиный писк.

Глина, дрова, камни. Дрова, камни, глина. Палки, ветки, сухая трава, песок и снова глина. Весь день туда-сюда, сюда-туда. От реки к пещере и обратно, по кругу.

От сушняка и молодой поросли вычистили весь ближний участок леса. Нарубили несколько мотков тонких лиан. Сплели и связали четыре щита.

Одним щитом закрыли нишу, в которой устроили козлят. Получилась довольно просторная камера с решёткой. Правда, всё это временно.

Беглеца поймала Айла. Она приманила голодного козлёнка сочными побегами молодого клёна и завлекла его едой прямо в загон. Мы наблюдали за этим процессом, боясь даже дышать. Один лишний звук — и дикий козлёнок снова рванёт нарезать круги по пещере.

Но голод не тётка. А смекалистая девчонка сыграла на нуждах несчастной живности как надо.

В итоге к ночи все четверо сидели в своём новом загоне и жевали нарезанную Тином и Эйо траву и веточки.

Эти двое, кажется, спелись. А вот Таш нарочито держалась от них в стороне, всё больше стараясь помогать Нэре и Айле. Мне показалось, она за что-то сильно обиделась на брата и теперь намеренно его игнорировала.

Ничего, сами разберутся.

Три других щита я сплёл с более мелкими ячейками, чем козий, и обмазал толстым слоем глины, перемешанной с сухой травой. Оставил просыхать.

Когда высохнут, обмажу ещё раз, соединю и свяжу по краям. Получится нечто вроде стены. Конструкция выйдет довольно увесистой и, прямо скажем, не слишком прочной. Но, учитывая недавние события, лучше уж помучиться с ней, чем спать с открытым входом — заходи кто хочет.

Моя новая печь уже вовсю качегарила, и в глиняном горшке, который я сделал несколько дней назад, варилась первая партия кошатины. Дополнительные чугунки и крышки к ним сохли, ожидая обжига в огне.

Вел в четвёртый раз за сегодня намазал мне спину. Пот, пыль, глина, кровь — всё это я уже успел смыть в ручье, причём купался там трижды.

Барк только неодобрительно хмыкал и качал головой, глядя, как я перевожу мазь, но молчал. Ему досталась сидячая работа — плести верши и вить верёвки из молодой коры.

Больше всех возне с глиной радовались младшие. Ради шалости я слепил несколько игрушек: лошадок, мишек, человечков и пару свистков на пробу. Сам не был уверен, что у меня вообще что-нибудь получится.

Но, как говорил мой отец, ошибаться нельзя только сапёрам. А ты, Егор, не сапёр. Действуй.

Вот и действую. Что-нибудь да получится. А если не получится — найдём, в чём проблема, и сделаем ещё раз.

Утро добрым не бывает. Особенно в каменном веке. Особенно когда боль просыпается первой и будит тебя.

Я перевернулся на другой бок и застонал, мысленно поминая вчерашнего кота и всех его предков до седьмого колена.

— Что? Где? — тут же, как суслик, подорвался Вел.

— Спи, Рыжий, — процедил я сквозь зубы. — Спина просто болит.

— А… понятно. Ну тогда ладно, — облегчённо выдохнул он и рухнул обратно, досыпать.

А мне всё, уже не спалось.

Рану дёргало и тянуло, мышцы ныли после вчерашней беготни. Не тело, а один сплошной болевой комок. Я сел, потёр лицо ладонями и поморщился. Любое движение отзывалось новой порцией боли.

Ладно, Егор, соберись. Обезбол нам здесь только снился.

Я вспомнил свой сон.

Он был о моей прошлой жизни.

Во сне я снова оказался дома. Не в пещере, не среди камней и костров, а в нашей старой квартире, где мы жили ещё до переезда в Глухово. Я стоял посреди кухни и никак не мог понять, почему всё вокруг кажется одновременно таким знакомым и таким далёким. В памяти всплывали какие-то смазанные обрывки детства. Мне было лет семь, когда в последний раз видел эту военную часть.

Солнечный свет пробивался сквозь занавески, на столе стояла большая кружка чая, а из кухни тянуло запахом свежего борща. Я даже не сразу заметил отца, сидевшего за столом. А с улицы доносился знакомый ор командира и тяжёлый топот солдатских сапог, нарезающих круги по плацу.

Отец выглядел совсем так, как я его запомнил. Только сейчас я почему-то особенно остро замечал всякие мелочи: знакомую футболку, коротко стриженные волосы, старые часы на запястье и ту самую кружку, которую он таскал за собой по всем командировкам. С которой его и похоронили.

Живой.

Я несколько секунд просто смотрел на него, не в силах выдавить ни слова.

Отец поднял глаза от кружки и усмехнулся.

— Ну что, боец? Опять куда-то вляпался?

— Пап…

— А кто ещё? — он пожал плечами. — Давай, рассказывай. Что на этот раз натворил?

Я хотел ответить, но вместо слов только сглотнул. В голове вертелось слишком много вопросов. Как он здесь оказался? Почему он жив? Почему я снова дома?

Но ни один из них не казался важным.

— Я скучал, пап.

Улыбка на его лице исчезла. Он несколько секунд смотрел на меня, потом отвёл взгляд и тихо хмыкнул.

— Знаю.

Я сел напротив него. Хотелось запомнить всё до мелочей: лицо, голос, руки, даже то, как он держал кружку обеими ладонями, совершенно не обращая внимания на то, что она обжигала пальцы.