Однако я на мгновение поймал на себе взгляд человека, который прекрасно понимал, что его заслуги здесь нет. Вот только, как и ожидалось, он ничего не сказал, а я вдруг подумал, что это даже символично. Самая нормальная организованная межфакультетская спартакиада за всё время моей работы в Бауманке получилась именно тогда, когда до увольнения осталось всего несколько дней.

Позже тем вечером меня позвала на короткую прогулку Соболева. Я прекрасно знал, о чём пойдёт речь, и не стал начинать разговор первым. Мы медленно шли вдоль Яузы, поглядывая на огни Москвы, как вдруг она заговорила первой:

— Значит, это действительно всё? Ты уходишь?

— Ухожу, Лен, так будет лучше. Заявление уже подписано.

Она поправила упавший на лицо золотистый локон, торчавший из-под зимней шапки.

— Но его всегда можно забрать, — сказала она вполголоса.

— Можно, — согласно кивнул я. — Вот только есть ли в этом смысл? Я ведь не уезжаю из Москвы и не исчезаю с планеты. Просто больше не буду преподавать в Бауманке, и всё.

— Это для тебя «просто», — буркнула она.

Я посмотрел на вечерний пейзаж.

— А для тебя?

Соболева несколько секунд молчала.

— Не знаю.

— Очень информативно.

— Да блин! — неожиданно вспылила она. — Ты вообще понимаешь, что это для меня значит? Появился, значит, в моей жизни, вернул меня в спорт, а теперь что? Машешь ручкой и говоришь: «Ну всё, дальше давайте сами»? Я не как те СКДшники, Лёша, нас с тобой связывает куда большее, чем просто кружок.

— Лёша? — с удивлением спросил я.

— А что? Ты ведь скоро не будешь моим преподавателем, поэтому никаких Алексеев Николаевичей. Всё! Мне плевать, если закроют СКД или поставят нового руководителя. Без тебя меня там всё равно не будет. Но что дальше?

— А что дальше? — совершенно серьёзно спросил я.

— Вот именно, что дальше? — продолжала стоять на своём Лена, привлекая внимание прохожих. — Что будет дальше? Ты пойдешь своей дорогой, со временем мы будем встречаться всё меньше, а потом…

— Ты не о том думаешь, Соболева, — как можно мягче попробовал сказать я.

— Да ну? — выпалила Лена и резко одёрнула меня за руку. — А о чём мне ещё думать?

Перед глазами инстинктивно выскочил интерфейс и снял полные показатели с Лены. Физически она была полностью здорова, если не брать в расчёт повышенное давление и сердцебиение, но это легко объяснялось выражением её лица. Однако был и один параметр, который заставил меня буквально разинуть рот.

«Потенциал подопечной: 84%.»

Когда он успел настолько вырасти? Помню, когда Лена только пришла в СКД, он едва переваливал за семьдесят, а теперь вырос до восьмидесяти четырёх? Так это что получается, потенциал не фиксированная цифра, которая, грубо говоря, выдается при рождении, и её можно повышать? Хотя логично, я же отмечал, что у некоторых людей в возрасте он был невысок, хотя они явно были выдающимися спортсменами в своё время. Значит, он зависит от физического состояния.

— Восемьдесят четыре…. — невольно пробубнил себе под нос.

— Что восемьдесят четыре? — схватила меня за руку Лена. — Лёша, ты меня вообще слышишь?

— Слышу, Соболева, — ответил, убирая интерфейс с глаз долой. — Это ты, видимо, меня не слышишь. Что я тебя говорил?

Девушка задумчиво посмотрела на меня, стряхивая с носа упавшую снежинку.

— Что я не о том думаю?

— Вот именно! Тебе мало было победы на соревнованиях? Возвращения в команду? Разве ты не продолжаешь каждый день усиленно тренироваться?

— Да это тут причём? — вновь повысила голос Соболева.

— А при том, что тебе не о таких мелочах, как моё увольнение, думать надо, а об олимпийском золоте!

— Ну уж нет, это для меня может ме… — Лена внезапно осеклась на собственном слове и широко распахнула глаза. — В смысле об олимпийском золоте? Ты это вообще к чему?

— Твой потенциал… — спокойно продолжил я. — Ты должна работать над его раскрытием и не переживать по таким мелочам. Разве ты не сказала, что никуда от меня не уйдёшь?

— Сказала… — слегка понизив голос ответила Соболева.

— Ну вот и я не припомню, чтобы говорил обратное. Я ухожу из Бауманки по собственным причинам, и они никак не связаны ни с тобой, ни с СКД или моей работой. Это естественный ход вещей, Соболева, профессиональный рост человека. Поэтому вместо того, чтобы считать, будто тебя оставили позади, лучше продолжай работать над собой. Пускай мы больше и не будем заниматься в одном здании, это не означает, что наши пути разойдутся. Так что не переживай, Лена, когда ты будешь стоять на самой верхней ступени пьедестала и гордо представлять Россию, я буду сидеть в первых рядах и тебе аплодировать.

Она ничего не ответила. Вместо этого Лена поднялась на носочки, обхватила меня за шею и поцеловала.

— Вот так лучше не делать, — сказал я, резко оторвавшись от неё. — У меня…

— Знаю, знаю, — прошептала она, опускаясь обратно. — Просто не сдержалась.

Я взял её за руку и серьёзным голосом сказал:

— Не воспринимай это как конец… Это всего лишь начало чего-то нового, для тебя и меня. Так что не стану врать и не буду отрицать того, что ты занимаешь важное место в моей жизни, Соболева. Алексей Николаевич или просто Лёша, это ничего не изменит, и всё останется так, как оно и должно быть.

— Пообещай мне, — вдруг сказала она практически шёпотом.

— Что именно?

— Что пройдёшь со мной весь путь до олимпийского золота. Пообещай.

Я выпрямился, как на присяге.

— Обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты стояла на пьедестале! Этого достаточно?

Лена кивнула.

— Для меня — да.

Какое-то время мы всё ещё гуляли, пока не стало совсем холодно. Соболева получила то, зачем меня выдернула, или какую-то версию этого. В любом случае, я говорил от чистого сердца, и если Система действительно верно считывала потенциал Лены — её ждёт большое будущее. Главное, чтобы голова была занята тем, чем нужно.

Оставшиеся дни пролетели ещё быстрее, и вот в какой-то момент я внезапно обнаружил, что веду свою последнюю пару в Бауманке.

Никакой торжественной музыки не играло. Студенты так же лениво разминались, один, как обычно, забыл форму, а двоих пришлось снимать с турников, пока те мерились размерами эго. Всё было настолько привычно, что временами я вообще забывал, что завтра больше можно не приходить.

После занятия началась финальная бюрократическая часть. Я сдал журналы, закрыл ведомости, отнёс отчёт по спартакиаде и передал ключи от тренерской. На кафедре никто особо не прощался, особенно в присутствии Капустина. Однако нашлись несколько уже бывших коллег, которые пригласили попить чаю и сказали, чтобы время от времени их навещал.

Сам же Пётр Семёнович встретил мой последний день с тем же выражением лица, с каким обычно рассматривал ведомости.

— Ну что, не передумал? — спросил он, то ли надеясь на один ответ, то ли на другой. — Михаил Борисович ещё не в курсе.

— Нет, Пётр Семёнович, не передумал. А перед Михаилом Борисовичем оправдаюсь лично.

Честно говоря, я ожидал последнего укола или хотя бы какой-нибудь особой попытки испортить мне настроение, но Капустин просто поставил подпись на очередной бумаге и тотчас потерял ко мне интерес.

Вечером настала очередь сдавать комнату в общежитии.

Я стоял посреди помещения и с некоторым удивлением рассматривал количество накопившегося барахла. Когда переехал в Москву, почти вся моя жизнь помещалась в одну спортивную сумку. Теперь же пришлось доставать вторую, отдельно паковать книги, одежду, папку с конспектами и прочее.

— Ну что, этот день настал? — спросил Дима, вставший из-за стола.

— Да, парни, всё. Меня выселяют, — с улыбкой ответил я, пытаясь сохранить позитивный настрой.

— Недолго ты продержался, — без злости усмехнулся Ринат. — Надеюсь, следующим соседом не окажется какой-нибудь нудный химик.

— Или ещё хуже, физик! — хмыкнул Дима. — А с жильём-то уже разобрался?