Здесь Мария Павловна не только сетовала на свою неутоленную потребность в информации; получение письма от Софьи Волконской могло действительно иметь для принцессы большое значение, поскольку младший брат Волконской, Сергей, оказался одним из лидеров Северного общества декабристов321. Говоря о Сергее Волконском, Мария Павловна заявила 8 февраля, что почти не удивилась, обнаружив его имя среди имен участников восстания322. Ее высказывания о князе не содержали никакой по-настоящему новой, существенной информации, тем более для адресатов ее писем, находившихся в Петербурге. Тем больше оснований видеть в этом психологическую попытку Марии Павловны справиться с возникшей неуверенностью и вернуть себе независимость в анализе происходящего, задним числом конструируя знание из уже имеющихся представлений и оценок, хотя бы в виде утверждения о том, что за определенными лицами якобы и ранее уже замечалось деструктивное поведение323.

В случае с князем Волконским Мария Павловна также настаивала на своем вопросе о том, как обстоят дела у семей участников восстания: «Мой второй вопрос возвращается к поведению и общему настрою семей обвиняемых: каково оно и как оно проявляется?»324

Мария Павловна считала данный вопрос насущно важным и особо подчеркнула это в письме к матери: «Этот предмет кажется мне достаточно важным, чтобы привлечь к нему Ваше внимание»325.

Однако, прежде чем более подробно остановиться на этом последнем пункте о семьях, следует затронуть вопрос о роли Веймара в письмах Марии Павловны, касающихся восстания декабристов. С одной стороны, в них поднимался вопрос о Веймаре как оплоте революционных настроений. В письме от 21 января Мария Павловна сообщила, что по известию от генерала Стрекалова сын «нашего доброго Старка», то есть веймарского придворного врача, «имел несчастье принять деятельное участие в восстании»326. Однако из уважения к отцу его якобы не внесли в список виновных. Это растрогало Марию Павловну327. Другими словами, это, вероятно, означало, что в идеологическом плане Веймар больше не представлял для Николая серьезной опасности. Такой нейтральной точки зрения, возможно, не придерживался (согласно письму Марии Павловны) австрийский канцлер Меттерних. По крайней мере, он еще не забыл период, предшествовавший Карлсбадским указам 1819 года: 27 января 1826 года Мария Павловна сообщила матери, что Меттерних расспрашивал в Вене поверенного веймарского великого герцога (ее свекра, Карла Августа) о том впечатлении, какое произвели в Веймаре петербургские события. Особенно его интересовало, как это отразилось на ней, Марии Павловне: не только из‑за утраты, которую пришлось пережить ее семье, но и из‑за революционной угрозы, которая, по его словам, была «перенесена на Россию» и в результате которой была предпринята попытка установить республиканское правительство. Имел ли Меттерних (который всего за несколько лет до этого был яростным противником либерально настроенного великого герцога) в виду «перенесена из Веймара», Мария Павловна не пояснила. Однако в письме она подчеркнула слова «республиканское правительство» и добавила, насколько ей мучительно неловко записывать подобное328.

С другой стороны, Великое герцогство Саксен-Веймар-Эйзенах предстает как часть сети европейских династий. Письма Марии Павловны показывают, как европейские династии почти единодушно и автоматически отреагировали на угрозу безопасности, возникшую в одном из ключевых пунктов – Петербурге. За этим стояло еще и то обстоятельство, что Мария Павловна на момент восстания была занята другим крайне важным для нее делом, а именно бракосочетанием ее дочери Августы с прусским принцем Вильгельмом, подготовка к которому шла не без трудностей. Известно, что для достижения этой цели Мария Павловна пустила в ход все средства, выступая против того, чтобы невестой стала польская принцесса Элиза Радзивилл. Поэтому параллельно с осмыслением восстания декабристов она попросила мать помочь ей поговорить с Николаем – жена которого тоже была родом из Пруссии – и заручиться его поддержкой в этом деле329. Сам принц Вильгельм, о котором Мария Павловна в самых лестных выражениях отзывалась как о друге и опоре семьи в трудные времена, к этому времени уже был на пути в Петербург, где ему предстояло принять участие и в помпезной церемонии похорон Александра I в марте 1826 года330. В российскую столицу отправились также Вильгельм Оранский (муж великой княгини Анны, младшей сестры Марии и Николая), эрцгерцог Фердинанд и другие посланники состоявших в непосредственном родстве с Россией дворов Бадена, Мекленбурга и Вюртемберга, что Марии Павловне было известно331. Эту династическую встречу по поводу внезапной смерти Александра I и предстоящего восшествия на престол его преемника можно, с одной стороны, интерпретировать как дипломатическую и внешнеполитическую необходимость с точки зрения собственных интересов каждой из сторон; в не меньшей степени, однако, в ней можно видеть и решительную моральную поддержку и демонстрацию сплоченности332: по крайней мере, именно в этом ключе можно истолковать отрывок из письма Марии Павловны333. Очевидно, что, когда стало известно о восстании, представители дворов не отказались от поездки из соображений безопасности, а решили воспользоваться своим присутствием на месте, в том числе и для получения информации из первых рук, ведь речь шла об угрозе безопасности в одном из узловых пунктов династической сети334. Сама Мария Павловна хоть и сокрушалась, что не смогла быть рядом с матерью в час опасности335, однако причины, мешавшие выехать в Петербург, были названы ею сразу после смерти Александра I336. Поэтому из Веймара в Петербург был направлен генерал Эглоффштейн. «Поверьте мне, матушка, – писала по этому поводу Мария Павловна, – он вовсе не

анархист

Какие собственные мнения Марии Павловны, помимо процитированного в начале данной статьи «conduite bien et noble», можно здесь отметить? Какие советы и оценки она косвенно, через мать, адресовала брату?338 Осуждение восстания как такового в ее письмах носит однозначный характер, чего, впрочем, и следовало ожидать339. Мария Павловна также не оставляла сомнений в том, что она считает мятежников виновными в заговоре против царской семьи и что в политических интересах следует привлечь их к ответственности: «Я подавляю эту мысль [о заговоре], хотя и вынуждена принять ее. Но нация требует, чтобы столь ужасное нападение на нее было отомщено, и я уверена, что она вопиет об этом»340.

Но принцесса видела и человеческую сторону этих потрясений и их весьма тревожные последствия, которые заключались прежде всего в том, что несчастные, по всей вероятности, будут просить ее мать Марию Федоровну о пощаде341. Не следует забывать, что осужденным грозили самые суровые наказания: если не смерть, то сибирская ссылка и каторга, даже для самых избранных представителей высшей знати. О том, что Мария Павловна не осталась равнодушной к этим неизбежным последствиям и, несомненно, думала о них уже в январе, свидетельствуют ее более поздние письма, написанные в июле 1826 года по случаю завершения судебного процесса и приведения приговора в исполнение342. Поэтому интерес представляют также ее размышления о мерах по стабилизации безопасности и о начавшихся еще зимой расследованиях. Здесь следует особо отметить длинное письмо, написанное Марией Павловной еще 8 февраля 1826 года, то есть спустя чуть больше месяца после того, как она впервые услышала о восстании. В этом письме она сначала отметила, что рассказанное ее матерью показало, что в том, что касается недовольства правительством, дело оказалось куда опаснее, чем считалось ранее343. С этой позиции она затем завела разговор о Николае. Примечателен историко-правовой аспект ее слов. Ведь здесь Мария Павловна, которую беспокоил вопрос преемственности и безопасности своего брата-государя и всей династии в России, поделилась опытом, извлеченным из «ошибок», ранее совершенных другими правителями в Германии: по ее словам, незрелое, непродуманное де-факто пренебрежение надлежащими процессуальными нормами в уголовных процессах приводило их к конфликтам с подданными, и особенно с элитой, столь необходимой им в качестве опоры государства344. Учитывая наличие подспудных негативных настроений в среде «classes plus elevées» (высших классов)345, Мария Павловна хотела любой ценой избежать повторения такого сценария в России. Из следующего отрывка становится ясно, насколько в этой связи было принципиально важно, с точки зрения Марии Павловны, как можно дольше не раскрывать прежде всего имена обвиняемых: