Чем больше у правителя оказывается регуляторной власти, тем важнее и интереснее вопрос о том, как он или она подходит к постановке и осмыслению всего комплекса проблем безопасности, которые, в свою очередь, тоже становятся более острыми. На основе этого можно делать выводы об имеющемся у правителя представлении о самом себе, своей задаче, а возможно, и миссии, о его психологическом состоянии и мерах безопасности в виде механизмов упреждения или защиты, на которые он полагается; кроме того, это позволяет показать, какие изменения происходили в системе после преодоления тех или иных кризисов безопасности. Те же соображения применимы и к ближайшему окружению правителя, то есть людям, которые находятся рядом с ним (или с ней), формируют его взгляды или дают ему советы, а значит, обладают собственной значимостью и заслуживают отдельного внимания. С этой точки зрения вопросы о том, как наделенные огромной регуляторной властью автократические правители понимают безопасность в своем ближайшем личном окружении, затрагивают, с одной стороны, структуры всей социально-политической системы, включая население в целом с его жизненным опытом и перспективами; с другой стороны, такие вопросы все же приходится рассматривать индивидуально и с учетом множества субъективных критериев.

Эмпирический ключ к этому дает факт, также имеющий отношение к сложившимся структурам: в прошлом правители обычно были неразрывной частью семьи, династии, а близкие им с детства братья и сестры во взрослом возрасте часто оказывались за границей – в основном вследствие династических браков. Для исторических исследований это обстоятельство имеет то преимущество, что на больших расстояниях общение между этими ближайшими родственниками могло происходить только в письменной форме и, в отличие от устного общения при дворе, сохранилось в архивах. В идеале привлечение таких источников, как частные письма членов династий, например братьев и сестер, может дать представление о психике и субъективных, индивидуальных представлениях и приобретенных убеждениях правителей и их личного окружения. Частные письма предоставляли членам этого самого близкого круга наибольшую степень свободы в том, что касается изъявления чувств, обмена советами, словами ободрения и даже серьезной критикой, поиска подтверждения, преодоления сомнений, – короче говоря, давали возможность лично убедиться в правомерности своих мыслей и поступков. Это касается не только чрезвычайных ситуаций и серьезных кризисов, но именно в последнем случае переписка становится особенно интересной. Ведь результаты осмысления происходящего, то есть те формы культуры безопасности, которые отражены в личных письмах, могут не только объяснить политику той эпохи для сегодняшних исследователей, но и, возможно, реально и ощутимо влияли на нее в то время242.

В настоящей статье анализируются аспекты переписки великой княгини Марии Павловны, старшей сестры Николая I и с 1804 года супруги наследного принца Саксен-Веймар-Эйзенахского, связанные с политикой безопасности. Как она, находясь при далеком от российской столицы Веймарском дворе, описывала, осмысливала и оценивала ситуацию и динамику безопасности в Петербурге, сначала, с декабря 1825 по февраль 1826 года в своей спонтанной реакции, и впоследствии, при зрелом размышлении по прошествии некоторого времени в июне–июле 1826 года? Какие поведенческие модели и стратегии она (сознательно или бессознательно) использовала, какие конкретные предложения по обеспечению будущей стабильности выдвигала в своих письмах? Даже приведенный здесь анализ относительно небольшой выборки из в общей сложности очень обширного корпуса писем позволяет выявить два таких ключевых аспекта в российско-европейском контексте: во-первых, важность доверия – и, следовательно, личностное, человеческое измерение; во-вторых, важность процедур стабилизации безопасности – и, таким образом, историко-правовое измерение, которое в контексте частных, внутрисемейных писем приобретает новую, нетривиальную сторону: а именно новое личностное измерение субъективных факторов, определяющих историко-правовые процессы, которое требует дальнейшего исследования в рамках будущих работ. В качестве конкретного примера в настоящей статье рассматривается восстание декабристов 1825 года, которое в то время, несомненно, считалось одной из первоочередных угроз безопасности Российского государства и его властей.

Дж. Доу. Портрет великой княгини Марии Павловны. 1822 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: П. С. Демидов

Хотя восстание было быстро подавлено, оно стало переломным событием с долговременными последствиями, особенно с точки зрения безопасности243. Во-первых, оно не только произошло практически неожиданно в самом центре столицы, но к тому же вскоре стало известно, что его лидеры уже давно состояли в тайных обществах внутри страны и им удалось еще на некоторое время продолжить восстание на южных окраинах империи. Во-вторых, цели декабристов были качественно новыми и уже не сводились только к традиционным требованиям русской дворянской оппозиции, добивавшейся расширения политических прав и местного самоопределения для своего собственного сословия; теперь они включали в себя новые, республиканские требования, которые в своей логике доходили вплоть до необходимости цареубийства. В-третьих, восстание имело последствия, важные с точки зрения политики безопасности: с одной стороны, оно произошло в символически сложный момент вступления Николая I на престол, который и без того был омрачен ранней, внезапной смертью Александра I в далеком Таганроге и открывшимся нарушением порядка престолонаследия: Александр, сам не имевший детей, не позднее 1822 года поставил своих братьев Константина и младшего, Николая, в известность о планируемой передаче престола последнему; однако он не объявил об этом официально и тем самым не дал своим подданным возможность осознать правомерность данного решения. Ричард Уортман описывает, как Николай справлялся с психологической травмой своего вступления на престол244. Согласно ему, Николай не только не преуменьшал опасность данного бунта и не пытался провести последовавший за этим уголовный процесс как можно быстрее и незаметнее, как это сделала его бабка Екатерина II в случае с Пугачевским восстанием; напротив, Николай делал все возможное, чтобы превратить восстание в центральный элемент и источник своей легитимности как правителя и постоянно чуть ли не в режиме самобичевания напоминать о нем самыми разными способами. Тем самым, по мнению Уортмана, Николай хотел изолировать группу повстанцев как чуждый его империи элемент. В качестве контрпроекта он создал себе образ автократического правителя, вернувшего богоугодный порядок; сильного защитника от опасности, которой, по его мнению, оказалось подвергнуто все государство245. Уортман интерпретирует эту стратегию как радикальный прорыв консерватизма в борьбе против рациональных западных идей, представителями которых были изображены декабристы. Идей, которые, согласно этой трактовке, были чужды русской национальной сущности, идеальному единодушию правителя и народа – но которые, тем не менее, смогли пустить корни в России в эпоху его старшего брата, покойного Александра I. По сути, это была стратегия, направленная на то, чтобы в какой-то степени нейтрализовать либерализм или, по крайней мере, эксцентричные его проявления при старшем брате. Речь шла также о сохранении легитимности династической традиции, достаточно уязвимой в России246.