Угрозы установленному порядку определялись в основном в рамках общего представления о «спокойствии». В центре внимания были не покушения на безопасность, а нарушение спокойствия, восстановление которого было обязанностью властей. Опасность нередко персонализировалась в выражении «нарушители общего покоя». Таковые угрожали порядку в целом, так как ставили под сомнение спокойствие и согласие в отношениях между правителем и его подданными. Такое отношение к угрозам порядку как к «нарушениям», которые следует устранить, соответствовало домодерным учениям о полиции142. В соответствии с ними «нарушения» касались не сферы безопасности, но затрагивали всеобщее спокойствие – результат порядка. В этой системе поддержания порядка обвинения в оскорблении императорского величества количественно доминировали в повседневной практике полицейских процедур вплоть до конца XVIII века143.

Главным условием достижения спокойствия и безопасности было повиновение подданных. Цитируя Томаса Линденбергера: «Покоем называли в первую очередь поведение тех, кто был исключен из практики управления»144. Угроза и нарушение «покоя и безопасности» являлись составом преступления. «Кто мутит народное спокойство», тому полагались кары и изоляция от общества145. Вновь созданные учреждения – земельные суды, полицейские управы – должны были «приводить к повиновению нарушителя общего, частного и собственного своего покоя и блаженства»146. Устав Благочиния 1782 года причислял к категории «преступления против народной тишины» помимо прочего «сходбища подозрительныя» и «письма угрозительныя»147. «Нарушитель покоя» – единственный пример употребления во фразе, который приводился в «Словаре Академии Российской» конца XVIII века для слова «покой»148.

Диапазон преступников, которые причислялись к «нарушителям общего покоя», был весьма широк. Он простирался от заговорщиков, которые в начале правления Екатерины II обвинялись в преступлении против монарха, так как якобы готовили мятежи против правительницы и «общего покоя»149; чиновников, которые не следовали указаниям при межевании земли, являясь потому «вредными нерачителями об общем благе и спокойствии Государственном»150, и до участников Чумного бунта 1771 года в Москве, которых повесили «не токмо как убийц, но как злейших из всех нарушителей общей тишины преступников»151. Покой в империи могла подорвать и публикация книги. Так, писатель Александр Радищев, автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), бичевавший положение крепостных крестьян, был отправлен в ссылку как «нарушающий покой общественный»152.

Универсальная угроза безопасности исходила от действующих в разных странах групп масонов. В 1822 году они были запрещены в Российской империи в связи с действиями «ко вреду спокойствия государств»153. Уже в 1803 году Александр I в указаниях студентам Дерптского университета запретил вступление в братства, поскольку они угрожают «общественному спокойствию и порядку»154.

В то время как упомянутые выше темы были отнесены к безопасности, кризисы, подобные восстанию Пугачева (1773–1775), в официальных правительственных текстах не рассматривались с точки зрения спокойствия или безопасности. Наряду с принятием многочисленных мер противодействия в официальном дискурсе не было попыток интерпретации бунта как потрясения порядка – скорее присутствовало стремление предать его забвению. В то же время во внутренних распоряжениях все же приводились аргументы о «беспокойствах» и «безопасности»155. Еще одним примером такого «вывода за рамки сферы безопасности» отдельных тем или угроз могут служить меры, предпринятые после Французской революции156. Отношения с Францией были разорваны не в связи с покоем и безопасностью, а из‑за падения легитимной власти и порядка в этой стране157.

Самым серьезным вызовом покою и безопасности были войны. Мир между государствами был основой спокойствия, поэтому официальная риторика прославляла внешнюю политику миролюбия. Войны с этой точки зрения велись только для обороны или для восстановления спокойствия и безопасности. В связи с заключением мира с Османской империей в 1775 году профессор Московского университета Иоганн Готтфрид Рейхель сформулировал это по-немецки так: «Es war keine Begierde Eroberungen zu machen, welche Unsere Große Monarchinn zu diesem Kriege nöthigte; nur die Sicherheit Ihrer Staaten, nur ein dauerhafter Frieden waren Ihre höchsten Absichten»158 («К этой войне нашу великую правительницу вынудила не жажда завоеваний, а только безопасность ее владений, лишь прочный мир был ее главным намерением») (пер. с нем. – Д. С.). Мир этот должен был принести «тишину и спокойствие», о чем и было заявлено в императорском манифесте об окончании войны159.

В правление Александра I (1801–1825) и в годы Наполеоновских войн доминировал топос восстановления утраченного мира160. Созыв ополчения Александром I в 1806 году был направлен на «возстановление благословенной тишины и спокойствия»161. Стремление к миру перерастало в надежду на его прочность и стабильность162. Вслед за провалом усилий монарха по «восстановлению спокойствия и целостности союзных с Нами держав» и в связи с опасностью, угрожавшей со стороны Франции163, последовали меры по обеспечению и внутригосударственного спокойствия. В 1807 году Александр I повелел образовать комитет, который должен был карать за преступления «противу общего спокойствия и безопасности». Источником всех зол Александр I объявлял «коварное правительство Франции», которое разрушило «всеобщее спокойствие». Особые меры принимались против проживавших в Российской империи французов164.

Манифесты Александра I в военные годы писал его государственный секретарь и будущий министр народного просвещения адмирал Александр Шишков, использовавший религиозный слог с напоминавшими молитвенные формулировками: «Он (Господь. – И. Ш.) низпошлет к нам побед победу, желанный мир и тишину»165. В императорском манифесте Шишков называл Наполеона и Францию «враг общего спокойствия, враг России»166. Кампанию Наполеона 1812 года в России он описывал как попытку «потрясти спокойствие великой сей Державы»167. Россия же, напротив, «желает только спокойствия и тишины каждому и всем», как было заявлено в императорском манифесте в 1812 году после вторжения наполеоновских войск на территорию России168. Новый рекрутский набор и созыв ополчения в 1812 году должны были создать основы «для постановления на твердом основании прочного мира и желаемого спокойствия169. В то же время воззвание Святейшего Синода напоминало о том, что даже времена мира не принесли покоя170. Высшая духовная инстанция апеллировала к готовности верующих взяться за оружие словами: «Не щадите временного живота вашего для покоя церкви, пекущейся о вашем вечном животе и покое»171.