Очень заманчиво пофантазировать на тему того, как Карловы паладины с чадами и домочадцами проникаются поэтическими ценностями и выстраивают вместе с поэтами свою поэтическую картину мира, представить себе, так сказать, поэзию как перформанс, услышать «гул языка». Тем не менее нам неизвестно, как текст был воспринят при дворе и был ли принят вообще. Одна рукопись для средневекового произведения – мало, но в одной рукописи от Средневековья дошло очень много по-настоящему великих произведений, и Каролингское возрождение – не исключение. У нас нет ни одного полноценного рукописного свода сочинений даже таких значительных фигур, как Алкуин или Теодульф137. Поскольку цюрихский текст – список, надо полагать, что поэма все же переписывалась и читалась в интеллектуальных центрах того времени. Спокойный эпический гекзаметр должен был найти отклик в кругу, который привык считать поэзию средством серьезной коммуникации, а не только развлечением. Не будем забывать, что 110 тысяч строк дошедшей до нас каролингской поэзии – малая часть некогда огромной литературной работы, по большей части исчезнувшей навсегда.

При Каролингах в поэтической форме возвещалось, транслировалось, фиксировалось намного больше, чем можно себе представить при первом приближении к их цивилизации, в особенности в наше время коммуникации по преимуществу прозаической. Историки тоже чаще ищут «правду жизни» в прозе. Поэзия была своего рода кодом, специфическим языком, на котором изъяснялись и переписывались друзья, например Валафрид Страбон с Готшальком и Ноткер с Хартманом. Знание и понимание этого языка, возможно, позволяли образованным клирикам и мирянам почувствовать себя такой общностью, которую социолог Карл Мангейм в 1920‑х годах – совсем по другому поводу – назвал «сообществом мысли», Denkkollektiv138. Поэзия помогала в какой-то степени отгородиться от мира, не отказываясь ни от его благ, ни от своего влияния в нем.

Лингвистика с ХX века иногда оперирует понятием «социолекта»139. Таким социолектом можно в какой-то степени считать и каролингскую поэзию. В стихах власть периодически обращалась к подданным, а подданные – к власти. Ангильберт дает задание собственному стихотворению: «Листик мой, в путь, пробеги по палатам священным Давида»140. На языке наших дней это примерно то же, что написать эсэмэску сотруднику администрации президента. Одни и те же поэты – прежде всего, конечно, Теодульф и Алкуин – возрождали едва ли не все поэтические жанры древности, писали басни, прения, устраивали шутливые перебранки в стихах, одним словом, превращали литературу в серьезную игру, в соревнование. Они же выступали с панегириками королю и его семье, писали прозой послания от имени государя по важнейшим вопросам политики, церкви, богослужения, богословия.

Однако дело не только в коде и в официозе. Поэтическое высказывание было вездесущим: в богослужении, в повседневной жизни, в политической пропаганде. Около 780 года папа Адриан I всерьез подумывал о возведении Карла в ранг императора, ожидая от него, естественно, ответных даров, в том числе вполне конкретных земельных пожалований и военной помощи. Это его желание выразилось и на языке того времени. Судя по всему, в 781 году, во время второго пребывания Карла и Хильдегарды в Риме, папа освятил алтарь в честь святого Петра. Сам алтарь не сохранился, но в одной рукописи X века из Лорша (BAV Pal. lat. 833) дошли украшавшие его надписи, написанные элегическим дистихом:

Совершенно очевидно, что в этих стихах зафиксирован диалог папы и короля, который особое почтение – и неспроста – оказывал именно Ватиканской базилике, основанной Константином I (как и Латеранская), но не папской в строгом смысле слова142. Если обращение королевской четы представляет собой типичную молитву дарителей, то во вдвое более длинной надписи папы налицо настоящая политическая программа. Законный наследник Петра готов передать королю не что иное, как imperium над вверенным его пастырским заботам городом, и это предложение недвусмысленно выводится из самого порядка мироздания. Трудно было найти более надежный способ озвучить и визуализировать заманчивое предложение (которое в тот момент принято не было). А заодно и притязания на более серьезные дары. Но Карл ограничился передачей папе земель в близлежащей Сабине и некоторых небольших наделов в Тоскане и в районе Павии. Папа наверняка был разочарован, но все же закрепил союз, помазав сыновей Карла – Пипина и Людовика143. Неплохая сделка состоялась.

Поэтические надписи можно было встретить не только в столь значимых местах и не только по таким серьезным случаям, но на улице и на кухне. От Алкуина дошло множество подобных эпиграмм, одна из которых предназначалась для… уборной: прекрасный повод напомнить об опасностях обжорства144. Церкви и монастыри тоже пестрили надписями, по большей части поэтическими, которые комментировали изображения и архитектуру, деяния и притязания епископов и аббатов145. У лангобардов и пап окружение Карла училось использовать мощь поэтической эпитафии, в которой поднаторел Павел Диакон, а вслед за ним другие выходцы из Италии – Павлин Аквилейский, Фардульф, Петр Пизанский146. Авторитетность этой формы коммуникации в глазах современников засвидетельствована хотя бы тем, что ее записывали и коллекционировали, она периодически попадала на пергамен – и в этой форме пережила века.

Именно на фоне особого поэтического пейзажа следует рассматривать «Карла Великого и папу Льва», но пейзаж этот, к сожалению, плохо знаком даже западной медиевистике. Русский читатель пока может рассчитывать на немногочисленные разрозненные фрагменты, пусть и в прекрасных переводах, напечатанных в нескольких антологиях147.

Наш эпос знал Эрмольд Черный, в 820‑х годах писавший в честь Людовика Благочестивого148. В то время и автор мог быть еще жив. Затем поэма, судя по всему, была забыта до раннего Нового времени. Внимание к ней со стороны медиевистов XIX–XXI веков – совсем другое дело. Мало кто сомневается, что автор присутствовал на поле, где встретились Карл и Лев III. Значит поэма, при всей ее поэтической условности, вроде бы позволяет нам увидеть фактически рождение современной Европы, во всяком случае, если мы соглашаемся числить Карла в ее «отцах». Более того, поэма так его и называет – pater Europae. Однако менее удачливых наследников так уже не величали149.