Вот тут, честное слово, я на секунду выпал, потому что я представил, как захожу в детскую, а там мелкие с визгом кидаются мне на шею, все разом… А старший смотрит из-за их спин, делая вид, что он уже взрослый и ему всё это не очень интересно, но сам ждет, когда я его позову. Я по ним соскучился так, что даже сформулировать нормально не могу.

Я тысячи лет прожил один и был совершенно уверен, что мне это нравится, а теперь мне хватает пары дней в разлуке, чтобы реально соскучится.

— Это всё, конечно, хорошо, — вернул меня на землю Ликвидатор, — но ты же понимаешь, что ближайшие товарищи, которые нам совсем не товарищи, захотят заглянуть на огонек? Открытый и при этом закрытый мир, это нонсенс и лакомая добыча для любого урода.

— Да-да-да… — я замахал рукой. — Ты это уже говорил, дружище, и я тебе уже подтвердил, что к этому готов.

Он посмотрел на меня, помолчал, а потом сказал совсем другим тоном

— Сандр… Спасибо.

Я аж бутылку опустил.

— За что?

— За картошку.

Знаете, бывают моменты, когда ты чувствуешь себя абсолютным дураком. У меня их за долгую жизнь было немного, и почти все я помню поименно. Вот сейчас, если вы не поняли, был прямо такой момент.

— Господин граф… Друг мой… Я, конечно, польщен, но при чем тут вообще…

Тогда он рассказал, что два урожая подряд картошка у него выходила не такая, и он мне на это жаловался, а я слушал вполуха и вежливо соглашался. Что он перерыл всё, что ничего не находил и уже начинал подозревать себя в некотором роде безумия, а Исида деликатно молчала. А вот сегодня, стоя на колене посреди своего поля, под падающим с неба остатками костяного купола Верховных Сущностей, он наконец увидел то, что искал.

Тонкую ниточку, что создавала утечку в сотые доли процента, и которая выходила наверх к узлам костяного купола.

— Оно тянуло из планеты жизнь, — сказал Ликвидатор очень спокойно. — Незаметно, но неотвратимо, и индикатором оказалась моя картошка.

Я сидел и молчал, потому что я, вообще-то, шел ломать свою клетку. Я злился, я мстил, я красиво подставился под залп и был страшно доволен собой. Но где-то в этом всем, совершенно случайно, между делом, я снял с планеты паразита, который жрал ее у всех на глазах, и никто, включая меня, этого не видел.

Никто, кроме одного пенсионера с картошкой.

— То есть я его вылечил, — медленно сказал я. — Мир…

— Ты его вылечил, — подтвердил Дорничев, — заодно при этом даже не заметив. Собственно, так, как ты всё обычно и делаешь.

— Ну, не надо преувеличивать! — возмутился я.

— Да я не наезжаю, — Ликвидатор улыбнулся. — Это была благодарность. Следующий урожай будет правильный, Сандр. Наконец-то! Я тебе привезу.

— С котлеткой?

— С котлеткой.

Вот тут я понял, что день, в общем-то, удался.

Я поднял бутылку, чтобы допить ее наконец спокойно, глядя на воду, на сосны и на свое небо, которое я сегодня немножко сломал и немножко починил.

Внезапно в этот момент наверху что-то грохнуло. Мы оба одновременно задрали вверх головы. Там, высоко, где еще час назад висела чужая крышка, широко раскрылось пространство.

Дорничев вздохнул и взял из холодильника себе бутылку с пивом.

— Ну вот и гости пожаловали, — сказал он.

— Ага, быстро же они… — согласился я.

Где-то в Многомерной Вселенной

Скульптор сосредоточенно срезал с деревянной заготовки тонкую стружку, но сейчас недовольно посмотрел на получившуюся лошадиную морду. Так, с носом он переборщил, можно было и исправить. Дерево позволяло снять ещё немного, сгладить скулу и заново вырезать ноздри.

С живыми такое художество обычно выходило сложнее, ведь там ошибка мастера начинала кричать, отбиваться и звать родственников, и иногда даже ругался матом.

Скульптор аккуратно перевернул игрушку в ладони и спокойно продолжил свою работу. В этом мире его знали как странствующего лекаря, который умел ставить на ноги людей после тяжёлых травм и болезней.

Но здесь имя Костяного Скульптора не знали. Никому из гуляющих по парку людей даже в голову не пришло бы связать сидящего на лавке мужчину с существом, из-за которого в других мирах запирали городские ворота и сжигали собственные кладбища.

Обличье, которое он носил здесь, получилось удачным. Мужчина лет пятидесяти, в простом кафтане, а на его коленях сейчас лежал холщовый мешок со стамесками.

Ему нравился этот мир, который был диким и простым. Он, можно сказать, полюбил его с тех пор, когда решил, что для него полезно времяпрепровождение с живыми.

Жизни вокруг было неприлично много. Дети гоняли обруч по дорожке. У фонтана две девочки спорили из-за тряпичной куклы. Чуть дальше молодой отец учил сына запускать бумажного змея, зачарованного простенькой магией ветра. Торговец сладостями яростно ругался с белкой, которая уже третий раз воровала орехи с его прилавка.

Мир жил спокойно. За городской стеной менялась стража, в храмах готовились к вечерней службе, а у здешнего короля главной проблемой на этой неделе считалась ссора двух купеческих гильдий.

Скульптору нравилось это место, поэтому смотреть на общую картину было особенно неприятно. Кажется, его планы придётся менять. Он катастрофически не успевал. Подготовленные участки срывались один за другим, исполнители ошибались, живые лезли туда, куда их никто не звал, особенно Охотники…

Охотники бесили его сильнее остальных, ведь они ничего не понимали, но действовали так, словно знали истину. Но истина была не с ними, точно не в этот раз. Если Скульптор не уберет их, погибнут все, без исключения. Эта мысль давно перестала его беспокоить. Хирург не спрашивает гнилую конечность, согласна ли она на ампутацию. Он берёт нож и спасает остальное тело.

Многомерная сейчас болела, хотя сама продолжала плодить жизнь и делала вид, что всё в порядке. Живых стало слишком много. Каждая душа оставляла свой след. Миллиарды следов складывались вместе, и этот шум уходил далеко за пределы известных дорог, но пока его ещё не услышали.

Скульптор очень надеялся, что не услышали. Если заметят, тогда сюда придут те, перед кем бессильны Охотники и даже сама Многомерная. Тогда он тоже ничего не сможет сделать, поэтому и приходилось спешить. Сократить число живых, приглушить след, переждать опасность. Потом жизнь снова разрастется. Она всегда разрастается, стоит оставить ей клочок земли и пару упрямых существ.

Смерти они боялись зря. После неё душа продолжала свой путь, а тело оставалось материалом. Кому, как не Скульптору, это знать? Он видел столько смертей, что давно сбился со счета, и ни одна душа не исчезла только потому, что перестало биться сердце.

По дорожке пробежал мальчишка, но зацепился сапогом за корень и растянулся прямо перед лавкой. Скульптор машинально оценил падение. Кости целы, вот только колено ободрано. Гордость мальца пострадала сильнее.

Мальчик сел и посмотрел на кровь с таким ужасом, словно уже собирался составлять завещание.

— Вставай, — посоветовал Скульптор, не прекращая вырезать игрушку. — Твоя нога нормально работает.

— Больно, — сообщил мальчишка и шмыгнул носом.

— Значит, ты живой.

Ребенок подумал, осторожно поднялся и согнул колено. Убедившись, что взрослый не соврал, он уставился на деревянную лошадку.

— Это кому? — сразу заинтересовался он игрушкой.

Скульптор осмотрел слишком длинный нос и протянул игрушку мальчику.

— Теперь тебе.

— А почему она такая странная? — казалось, что его не устраивал подарок, но глаза мальчика горели интересом.

— Порода редкая, — Скульптор не стал придумывать подходящий ответ, и сказал первое, что пришло ему в голову.

У таких как он, есть проблема с общением… Их душа хороший анализатор, если её не глушить, то он мог бы сейчас продумать сотни тысяч вариантов ответа, а затем ещё столько раз обдумать все варианты этого общения, и один из них был бы правильным. Однако, зачем это ему нужно? Поэтому простота в таких случаях важнее.