Людовик Справедливый в это время очень радовался тому, что он король. И показывал свою справедливость. Люинь и братья получили плюшек. Королева-мать получила приказ скрыться в ссылку в один из своих замков. Ришелье получил в лицо: «Муа-ха-ха, епископ Люсонский, теперь мы избавились от вашей тирании!»

– А нас-то за шо? – поразился Ришелье, который буквальным образом проспал переворот. Но Людовика прозвали Справедливым не за качества, а потому что он родился под знаком Весов. Потому он продолжал творить всякое астрологическое и выслал вслед за королевой и Ришелье.

Сперва к королеве, потом в Люсон, а потом вообще в Авиньон.

– Та-а-ак, – сказал Ришелье. – Всё сначала.

И впал в меланхолию.

– Та-а-ак, – обрадовался Люинь. – Как там говорят про убившего дракона?

И стал вести себя как Кончини.

– Та-а-а-ак, – зловеще выдала Мария Медичи. – Вы что – забрали у меня моего любимого фаворита?!

И начала готовиться к войне.

Поскольку воевать предстояло, в некотором роде, с фаворитом и даже частично из-за фаворита – Мария Медичи решила связаться не просто со специалистом, а с профессионалом в этой области. И написала Д'Эпернону. Д'Эпернон был архиминьоном ещё Генриха III и в битве фаворитов мог бы сразу считаться финальным боссом. В романах Дюма Д'Эпернон изображается трусоватым и жадненьким, на самом же деле это был лютый мужик, который прославился храбростью и при Генрихе III назывался “полукоролём”. Д'Эпернон ухитрялся удачно жить и интриговать при трёх королях, в последний раз женился в 70 лет, а помер в 88 – притом вполне мирной смертью, что уже само по себе достижение.

В то время, о котором идёт речь, Д'Эпернон был бодрым шестидесятипятилетним парнишкой. Король его тоже немножко сослал, так что бывший архиминьон был, что называется, за любой движ. Он быстренько приехал в замок, где томилась королева-мать, и принялся её оттуда вызволять.

Вызволение это рисуется источниками по-разному, от дебильно-сказочных мотивов: «Рапунцель, сбрось свои косыньки!» до побегов по крышам с миллионом в ридикюле, в духе госпожи Беладонны. В общем, имели место переодевания, веревочные лестницы и легкий пенсионный флёр монте-кристизма.

При этом, если судить по некоторым источникам, спускаться Марии Медичи пришлось в два этапа. И если первую лестницу она преодолела стойко, насвистывая под нос что-то про промышленный альпинизм, то вот со второй дело не заладилось – ноги устали, а может, голова закружилась. Тогда добрые заговорщики просто закатали королеву в плащ, перевязали ценный груз бечёвочкой и свёрточком спустили, куда требуется.

Сразу же после этого Д'Эпернон начал помогать королеве собирать войско и вербовать наёмников. Издалека воодушевлённо поддакивала Испания – мол, поможем, какие проблемы, всё для соотечественников! Назревала хорошая гражданская войнушка, король беспокоился, а Люинь – ни разу не военный – чесал тыковку всё активнее.

В разгар почесушек к Люиню вторгся капуцин отец Жозеф (он же дю Трабле, он же будущий Серый кардинал), который приходился Ришелье хорошим другом и всячески его при дворе продвигал.

– Королеву-мать нужно успокоить, – вкрадчиво заметил отец Жозеф.

– Несть во Франции столько валерьянки, – печально ответил фаворит короля.

– А давайте пошлём к ней Ришелье, и он её уболтает, – ещё более вкрадчиво заметил отец Жозеф.

– А потом и всех остальных тоже уболтает, – ещё более печально ответил фаворит короля. – И вообще, я его боюсь. Что ему надо-то?

– А вы сделайте его кардиналом, да и всё, – сочась от вкрадчивости, посоветовал отец Жозеф.

Сначала Люинь погрустнел дополнительно, но потом подумал, что обещать сан – это не дать сан, и выступил за то, чтобы вернуть Ришелье на положенное место в альков королевы-матери.

Ришелье вышел из меланхолии на второй космической скорости и примерно с этой же скоростью прибыл к Марии Медичи. И – кто бы мог подумать – решительно всех уболтал (на самом деле – аж два раза!), так что в финале всё дело кончилось мирным договором и обнимашками матери и сына.

Дело было за кардинальской шапкой.

К тому времени Люинь – это выходец-то из низов и ни разу не военный – выпросил себе маршальский жезл. Ришелье полагал, что за свои заслуги ему тоже нужно что-нибудь да дать, но Люинь с королём ловкого фаворита королевы-матери не любили и хотели ему дать не кардинальскую шапку, а просто по шапке. И тут в ход пошли кошачьи качества кардинала – мы же помним, что кошки, даже если падают, приземляются не с грацией картошки? Ну и вот.

Люинь как-то поехал воевать, воевать не доехал, да и помер от скарлатины. Ришелье быстренько постарался уничтожить все следы влияния бывшего фаворита и втиснуться на его место. Так что он потихоньку начал завоёвывать симпатии короля, виртуозно при этом сидя на двух стульях и поддерживая одновременно короля и мать его Марию Медичи.

Ещё год Людовик пытался всё-таки отпихаться от настырности Ришелье и обещал кардинальский сан вот прямо… ну, в следующем году, может быть… столько дел, столько дел. Но Ришелье, перефразировав библейское «Стучите – и отворят» в «Долбайте – и задолбаете» всё-таки короля прожал и стал кардиналом.

Поржав и побегав жеребцом на радостях от долгожданного сана, Ришелье тут же поставил новую цель: стать кардиналом и министром одновременно. Мария Медичи была, что называется, только за – так что к сорока годам Ришелье таки стал кардиналом-министром, а после подмял под себя и весь Совет. И тут же с одного стула убежал, приняв сторону исключительно Людовика.

Чем и нажил себе кучу врагов.

В сухом остатке получилось вот что. Король и кардинал вместе правят страной (притом король по поводу верности кардинала сильно сомневается, да и вообще, ну этого Ришелье, что-то рожа у него хитрая). Происпанская партия при дворе в гневе и в ужасе, потому что тот, кто недавно был вроде как за них – теперь их щемит.

Мария Медичи (глава происпанской партии) бегает и вопит: «И я ЭТО сама туда посадила!» И интригует по-испански, чтобы посадить на трон любимого сынка Гастона, а не этого Людовика, от него сплошь неприятности, фу-фу-фу, он же ещё ЭТОГО слушает!

Гастон, он же Месье, он же Дитя Франции наблюдает за гневом мамы уважительно, но из-за занавески. Гастону пока что всего шестнадцать, и интриги он очень даже любит, а заговоры уважает. И с юношеской охотой в них вляпывается, потому что – а ему-то кто и что сделает, с его титулом Дитя Франции (детей, как известно, бить ни-ни). Но по природной трусости Гастон при этом постоянно идёт с королем на примирение и сдаёт всех, решительно всех своих сторонников. Но потом опять вляпывается. Очень хочется трон.

Вельможи старого образца, вроде д'Эпернона, тоже все возмущены и обижены, ибо монарх хочет быть монархом и оспаривает их вольницу, а должно быть всё по-старому, когда каждый у себя в вотчине – король.

Дуэлянты орут, как опоссумы, и ненавидят Ришелье вдвойне за запрет дуэлей. Дело в том, что старшего брата Ришелье Анри как раз на дуэли и закололи (по слухам, противник как раз ляпнул что-то про Армана, Анри полез защищать честь братишки, вышло неудачно). Согласно логике, кардинал должен был отомстить противнику. Ришелье последовал своей логике и отомстил всем дуэлянтам – ибо нечего тут, понимаешь, шпагами за косые взгляды друг друга тыкать и боеспособное дворянское население выкашивать. На войну воевать идите!

Как мы видели в «Трёх мушкетёрах», бравые дворяне к закону отнеслись как-то не очень: раньше, бывало, не так на тебя посмотрит кто – и ребятишки тут же идут самоубиваться на свежем воздухе, а теперь что делать, разговаривать, что ли? Сперва отношение было ещё и несерьёзным, но потом Ришелье парочку дуэлянтов попросту казнил, приговаривая «Да что ж вы себя не бережёте-то?» –- и к закону отнеслись серьезнее, а кардинала не полюбили ещё больше.