В общем, Гастону дали герцогство Орлеанское, чтобы не бурагозил. Герцогиню де Шеврез выслали, но для виду, остальных некоторых заговорщиков тоже выслали. А де Шале отрубили голову, потому что ну надо же хоть как-то показать, что попытка убить первого министра – это немножко нехорошо!

При этом что сам де Шале, что его родные и друзья до последнего надеялись, что казнь таки отменят. Де Шале – потому что рассчитывал на помощь Гастона, герцогини де Шеврез (о, наивное летнее дитя), а ещё ему якобы пообещал свободу кардинал Ришелье. Но кардинал Ришелье когда-то обещал Марии Медичи поддерживать Испанию – и мы все помним, что из этого вышло. А друзья и родичи де Шале возмущались, потому что дворян казнить – это же последнее дело. Они даже подкупили всех палачей, так что в день казни в окрестностях не нашлось ни одного.

– Ой, какая невезуха, – сказал Ришелье, который на стенания у короля растратил годовые запасы милосердия. – Есть у нас другие приговорённые? Кто хочет жить, поднимите… нет, не руки – поднимайте меч и снесите башку этому господину!

Один какой-то висельник жить захотел. Но то ли обладал врождённым косоглазием, то ли ел мало каши – словом, вместо «голову с плеч» у него получилось «Ой, не так», «Ой, не туда», «Вот же ж, вскользь пошло», «Четвёртая попытка», «Стоп, сейчас прицелюсь…» Короче, голову отделили только с тридцать какого-то удара по счёту (и то, по слухам, не мечом, а теслом, который одолжил кто-то из толпы, кому поднадоело зрелище). А друзья осуждённого, которые рассчитывали на немножко другой исход, поклялись ужасно кардиналу отмстить.

Но тут грянула Ла-Рошель, и сразу отмстить не получилось.

Ла-Рошель – это такой город-крепость. Который ещё и порт. А в порт иногда завозят всякое. В Ла-Рошель вот часто приезжали голландцы и завезли туда протестантизм. С тех пор там не любили католиков и королевскую власть, не хотели платить налоги и вообще, всячески стремились к независимости. Ла-рошельцам многие хотели показать кузькину мать, но взять крепость с такими стенами было непросто, а заморить город осадой – невозможно, потому что город же порт. Значит, есть рыба.

В общем, все, кто приезжал воевать в Ла-Рошель, оттуда скоро и уезжал, будучи оплёванными с высоких стен. И приходилось с гугенотами договариваться и обещать им вольностей и денег. Потом в Ла-Рошели опять считали, что им недодали вольностей и денег, начинали кочевряжиться… в общем, Ла-Рошель – это то ещё гнездо раздоров. Особенно если учитывать, что под боком у неё расположился остров Ре с верными католиками. Верные католики и неверные гугеноты косо смотрели друг на друга через пролив и временами пуляли друг в друга из пушек.

А ещё возле Ла-Рошели располагалась, на минуточку, Люсонская епархия. И один малоизвестный молодой епископ во время прогулок задумчиво посматривал в сторону высоких гугенотских стен. Бормоча себе под нос: «Вот я вас ужо!»

Молодой епископ вырос в матёрого кардинала-министра – и пошло-поехало.

Ришелье решил строить флот, и вопрос о портах стал особенно остро. А у Ла-Рошели как раз случился наплыв дурного настроения и приступ пуляния ядрами в католических французов на острове Ре. Людовик погрозил ла-рошельцам кулаком и предупредил, что если они вдруг забыли, как выглядит кузькина мать – так ведь и напомнить недолго.

– Заграница нам поможет! – дружно сказали ла-рошельцы.

– Да кому вы там нужны? – наивно поинтересовался Людовик.

– О-о-о-о, как вы нам нужны и как мы вам поможем, - потёр ладошки Бэкингем, который ну очень хотел один из портов Франции.

Английский король Карл I тут же написал деверю что-то вроде «Больно вы уж, батенька, ваших протестантов утесняете, дали б вы им воли. А не то мы им дадим пушек, и вообще, поддержим их стремление к независимости».

– Англичанка гадит, – породил Ришелье нечаянный мем на века. – Ну, как говорится, алягер ком алягер.

– Си вис пасем – пара беллум, – блеснул в ответ латынью Людовик и назначил своего брата Гастона командовать операцией «Дай по шее Ла-Рошели».

– Мементо мори, – загробным голосом ответствовало Дитя Франции. Гастон приехал посмотреть на Ла-Рошель, увидел здоровенные стены, увесистые башни и корабли англичан вдалеке. Так и не вспомнив латинские обозначения для мокрых штанов, Гастон выдал уже чисто русское:

Словом, раз такое дело –

Я ваабче на бюллютне.

И слёг, демонстративно постанывая.

– Вот спасибо, – сказал Ришелье, стаскивая рясу и облачаясь в доспехи.

В общем, король пошёл грустить, кардинал – воевать, а госпожа де Комбале – упаковывать дядюшке тёплых котов на дорожку.

Дела между тем были нехороши.

Бэкингем лихо набежал на кораблях и начал щемить французов на острове Ре.

– Мы в домике! – сказали французы и закрылись в форте Сен-Мартин со своим губернатором.

Англичане не растерялись, посадили остров в морскую блокаду и принялись морить французов.

Время было совать письма в бутылки и кидать бутылки в море, но бутылки были дорогими. Потому губернатор засунул письма в трёх французов и приказал доплыть через пролив до основной армии. И сообщить, что, мол, извините-простите, еда и порох заканчиваются, мы тут скоро уже почти 300 спартанцев.

А дальше Твардовский очень хорошо про это написал:

Видят – маленькая точка

Показалась вдалеке:

То ли чурка, то ли бочка

Проплывает по реке?

– Вот про чурку было обидно, – подумал один из пловцов, доплыл до своих и передал послание. Ришелье тут же начал обещать хороших денег тем, что выступит как «Ришелье-доставка» и подвезёт к осаждённому форту нужное.

Прилив как раз удался высокий, потому отчаянные ребята на лодках к форту прорвались, и форт получил подкрепление едом, порохом и – особенно – вином. На звуки лихой пирушки подтянулись было англичане. Но пьяный француз с порохом ужасно страшен, особенно когда думает, что у него хотят отобрать закусь. Взбодрившиеся французы всыпали англичанам как следует, а подоспевшая французская армия реализовала на практике мем про «Сейчас как дадут! Потом догонят и ещё раз дадут». Бекингем скомандовал организованное отступление, солдаты всё перепутали с паническим бегством, возникла давка-паника-косплей «Титаника». В общей суматохе можно выделить два важных момента. Во-первых, Бекингема не добили. Потому что Шомберг, маршал Франции, был восхищён храбростью герцога (ой, он же прямо лично там в гуще толпы погрузкой руководит, так что его теперь – убивать, что ли?!). Во-вторых, именно при этом позорном отступлении отличился некий Фелтон. Которому Бекингем от плохого настроения не дал повышения. И который потом Бекингема таки добил…

– Заграница нам помогла как-то плохо, – приуныли ла-рошельцы.

– Может, сдадитесь? – коварно осведомился Ришелье. – Выгодные условия. Скидки по пятницам. Две капитуляции по цене одной.

– А бонусы бу… в смысле, бе-бе-бе, только попробуйте нас взять, – сказали ла-рошельцы со стен. – Мы тут в домике!

Брать крепость было очень несподручно: стены и башни были сделаны на совесть. Потому Ришелье поступил, как эллины под Троей. Он посадил своё войско вокруг города, и все дружно начали лузгать семки.

За дисциплину и духовность отвечали капуцины с отцом Жозефом. За организацию досуга тоже взялись с размахом, и были там всякие артисты, театры и потехи.

– Ну, и когда вы будете строить огромного коня? – спросили со стен ла-рошельцы. – Не забудьте запихать в него кардинала, чтобы он ржал изнутри! Ворота мы вам не откроем, от голода не помрём, потому что есть море, а Бэкингем всё равно приплывёт, как волшебник, на английском на флоте, и бесплатно покажет вам бздыщ!!

– Ну, тогда я опять поступлю, как в античности, – мрачно отвечал Ришелье.

– Мы что, таки построим огромного деревянного коня? – с тихим ужасом спросил Рошфор, уже воображая, как это будет выглядеть в его будущей фальшивой биографии (с учётом цыганского прошлого).