Испания скоро подключилась – спасибо королевскому брату, который решил, что нужна помощь извне. И вообще, а давайте заключим договор: испанцы нам деньги и войска – а мы им, если что, мир, все завоёванные города назад ну и по мелочам.

Теперь заговор стал солидным и антигосударственным, но Анны ему всё-таки не хватало, потому заговорщики попробовали её к заговору привлечь. Но королева, как известно, люто закосплеила Наташу Ростову в финале эпопеи Толстого. Потому у неё были свои проблемы.

Король с подачи своего любимца быстро превращался в буйного папашку из тех, которые «круговые пирушки-войны-воспитать из сыновей мужуков».Пройдя первые два этапа, Людовик начал задумываться и о третьем. А то сыновья, понимаешь, почему-то при виде папы пугаются и ревут, пфе, бабское воспитание. То, что детей может пугать незнакомый дядька в черном и с запахом пороха, королю в голову почему-то не приходило. Так что он вознамерился было отнять детей у королевы и воспитывать по-своему. А тут как раз заговорщики лезут со всех сторон, а если там Гастон – они точно не только кардинала будут свергать, а если ещё и короля, то… а-а-а-а-а, они хотят обидеть моих дитачек!!

Анна в приступе материнского испуга подняла свой интеллект на невиданный уровень и сделала по-настоящему умную вещь: она написала Ришелье. Есть мнение, что благодаря ей и удалось перехватить копию договора с Испанией. Хотя есть мнение, что о заговоре и так вообще все знали, Ришелье знал особенно, потому только гадал – перехватят или нет.

На досуге кардинал опять впал в меланхолию и собрался было помирать. И, возможно, успешно бы помер, обескуражив заговорщиков. Но тут ему таки принесли копию заговора, отчего Ришелье восстал, начал молиться и пить бульон. А потом пошёл к королю и предложил всех казнить.

Ну, ладно, Гастона не казнить, он же Дитя… стоп, не Дитя. Тогда свидетель, а то документ-то только в копии сняли. А королева… нет, ну вы что, королева не участвовала, нет-нет-нет, она-то молодец!

В общем, счастливая Анна осталась со своими сыновьями, несчастливых заговорщиков арестовали, а к Гастону Орлеанскому наведался кардинал с вкрадчивым:

– Я только спросить…

И это был уникальный случай, когда герцогу достаточно было просто молчать или бубнить «Не знаю ничего, ничего не знаю». Но Гастона, что называется, понесло так, как товарищу Бендеру не приснится в страшном сне. Принц наговорил на двадцать страниц, всё подписал и торжественно поклялся, что замышлял шалость и только шалость. И больше не будет.

У Гастона Ришелье отжал право на регентство – в случае смерти Людовика, бешеной яжмамке Анне он доверял гораздо больше.

А Сен-Мар и де Ту лишились голов. Причём, последний вообще по-глупому – он-то друга отговаривал и предупреждал, что о заговоре уже торговки на базаре судачат. А Сен-Мар то ли до конца не осознавал, во что вляпался, то ли думал, что его выручит король. Это он думал зря, потому что к тому времени король от своего фаворита уже устал сильнее, чем от Ришелье. Потому что носится тут под ногами что-то нахальное, дерзит тебе и уважаемым полководцам, совет разбрасывает, как крепости брать. В общем, Людовик и его фаворит всё больше ссорились, а Сен-Мар хорошие отношения с королем только изображал – для заговора надо было.

Померли Сен-Мар и де Ту исключительно достойно, в народе очень плакали, потому что – красивые, молодые, полезли сносить бошки кардинальской гидре… ну, что ж вы так нелепо, так глупо-то!

– А погодите-ка, – сказала на этом месте кардинальская гидра. – У меня тут, кхе-кхе, идейка, кхе-кхе. Ита-а-ак, это ещё не глупо и не нелепо. Следите за руками…

В общем, через три месяца после казни Сен-Мара и де Ту кардинал Ришелье взял да и помер, затроллив всех решительно и окончательно.

При французском дворе времён Людовика ХIII все жутко любили что-нибудь коллекционировать. Сам Людовик, например, собирал специальности и одинаково ловко писал балеты, подковывал лошадей, шпиговал дичь и составлял духи. Гастон Орлеанский коллекционировал неудачные заговоры и практиковал челночный бег между сторонами вооружённых конфликтов. А поскольку кардинал Ришелье был со всех сторон незаурядный – у него были самые интересные коллекции. Помимо кошек, предметов искусства и врагов, он собирал болезни. Правда, непреднамеренно, но зато очень, очень успешно.

Судите сами: тут вам и мигрени с невралгиями, и малярия с язвами, и туберкулёз с кашлем, и ещё зубная боль, мочекаменка, гастриты и геморрой до кучи! В общем, если бы министров можно было бы сдавать на ТО – Людовику давно посоветовали бы заменить всего кардинала (хотя погодите-ка, ему это и советовали раз десять в день). Но Людовик, который сам страдал гастритами-геморроями-болезнью Крона и прочей роскошью, менять на что-то Ришелье не торопился. Поскольку кардинал был прямо старый «Уазик»: скрипит, пыхтит, вечно требует ремонта, но едет, зараза, и работоспособность лучше, чем у заграничных новых моделей.

В 7 часов Ришелье уже начинал работать, прерывался только на перевязки-обед-мессу-поиграть с котами. Всё. Потом работа с бумагами и встречи с посетителями продолжались до позднего вечера и полного упадания секретарей с ног. И это уже когда Ришелье было за 50, и он был весь насквозь больной! В лучшие годы в бешеный график включались ещё поскакушки на конях, руководство боевыми действиями, беседы с отцом Жозефом и стремительные перемещения на карете туда-сюда-обратно.

При этом Ришелье даже в лучшие годы был тонким знатоком вин, но вот впихнуть в него к винам хоть что-нибудь было ужасно трудно. Поэтому Мари Мадлен приходилось идти на всякие ухищрения (говорят, она в отчаянии даже породила неплохой рецепт салата – вот что любовь к дядюшке делает!).

Добавим ещё неумолимую медицину той эпохи – хотя мэтр Шико, который отвечал за здоровье кардинала, был врачом передовым и печёными жалами мантикоры под соусом из мандрагоры больного не потчевал. А всё больше составлял разные бальзамы, припарки-перевязки, а как-то раз даже ухитрился состряпать из воска почти что катетер, которым отодвинул в сторону камень в мочеточнике.

Но всё-таки то, что Ришелье каким-то образом с такими исходными данными и таким образом жизни дожил до 57 лет – иначе как чудом не назовёшь. Вполне возможно, что Сен-Мар и его товарищи мутили свой заговор именно исходя из принципа «Да он уже сто раз как помереть должен, вдруг он вообще до ста доживёт!»

Однако чуда не случилось. Ришелье совсем перелёг на носилки, путешествовать начал всё больше по воде, а вносили его во дворец иногда через окно. Последний совет с королём и вовсе отдаёт хорошим таким абсурдом. При короле, как известно, лежать запрещено. Но Людовик, который и сам был болен, не растерялся и приехал в гости к кардиналу тоже лёжа и с переносной кроватью. Так они лёжа и посовещались.

А потом кардинал начал покашливать кровью и приводить свои дела в порядок. Мы уже знаем, что он добил Сен-Мара и де Ту и отобрал у Гастона право на регентство. Ещё он протащил в королевский Совет Мазарини. И промыл королю мозги в плане «Весь этот фаворитизм жутко мешает работать, так что заканчивайте уже это дело». И добился ссылки для де Тревиля, Дэзесара и остальных участников заговора – причём требования выдвигались в духе «Сослать – и никаких гвоздей». С лёгким душком шантажа («А если не сошлёте – мои гвардейцы к вам вооруженными ходить будут, а то вдруг эти ваши друзья меня запыряют!»). Понятное дело, Людовик всему этого сильно не обрадовался и от министра устал вдвое против прежнего.

Хотя Ришелье, даже когда слёг, ухитрился оставаться собой. Король пришёл было немножко потыкать больного палкой – вдруг он притворяется, что помирает? Но тут кардинал приоткрыл глаз и ещё раз набил себе цену:

– Я тут у вашего величества отпуск беру. Но это ничего, у вас тут все враги побеждены, а королевство в зените славы – как же это утешительно!

Каким-то чудом Людовик после этого не подскочил с воплем: «It`s alive!» и не задушил доставшего его министра подушкой. И даже выслушал прощальные советы насчёт: «А Мазарини вы не потеряйте, где вы такого-то ещё найдёте!» Но зато, когда вышел, как говорят, с трудом удержался от «цыганочки» с выходом.